События
Аллея свободы
Представляем на соискание Премии имени А.Д.Сахарова «За журналистику как поступок» работы Алексея Федярова
Радио Свобода

В 2007 году Алексей Федяров ушел с должности начальника отдела следственного управления прокуратуры Чувашии, не согласившись с начавшимися в следкоме изменениями. Занялся бизнесом: руководил юридическим департаментом и службой экономической безопасности крупной строительной компании. В 2013 году арестован по обвинению в мошенничестве, осужден к лишению свободы (направлена жалоба в ЕСПЧ). Освободившись в 2016-м, переехал в Москву.

Сегодня он управляет консалтинговым агентством «Статус» и руководит юридическим департаментом Благотворительного фонда помощи осужденным «Русь Сидящая».

На счету Алексея немало спасенных человеческих жизней (ведь спасение от российской тюрьмы означает зачастую и спасение жизни). Его коллеги и те, кому он помог, знают: чтобы выявить фальсификации в уголовных делах, Алексей может работать ночами – зная, ЧТО грозит подсудимым. И результат блестящий - дела (в том числе заказные) разваливаются.

На конкурс он направил три рассказа из книги «Взгляд сквозь» (готовится к изданию), опубликованных в «Новой газете-Регион».

Аллея свободы

Он был похож на учителя из классических старых фильмов. Высокий, волосы интеллигентно тронуты сединой, забавно рассеянный. Очки носил на кончике носа, и они воспринимались как пенсне гимназического наставника.

Приветливый и неприхотливый, Валерий Павлович показался мне поначалу замкнутым, но потом я понял, что это стеснительность. А стеснялся он того, что арестант и живёт среди арестантов. Он хотел домой - хотел как все, но интеллигентнее, а оттого болезненнее. Мы как-то естественно разговорились в очереди на посылочную, потом обменялись прочитанными книгами и стали здороваться при встречах, необычно для зоны – легким наклоном головы, что тоже получалось само собой.

С ним невозможно было здороваться иначе.

Валерий Павлович действительно оказался учителем, точнее, бывшим директором школы в небольшом городке. После армии он проработал полгода участковым уполномоченным и потому сидел сейчас с бывшими сотрудниками органов.

Попал он в колонию за взятки - три эпизода. И это не клеилось ни с его внешностью, ни вообще с ним самим, полным бессребренником.

Однажды в библиотеке он рассказал о своем деле. История оказалось обычной – БЭП искал дела о взятках для отчетности, а тут на Валерия Павловича вовремя пожаловались родители. Жалобы на директоров школ есть всегда - эти попали в цель.

В школе перманентно шёл ремонт, родители учеников решали проблемы на собраниях, скидываясь на разные нужды. И вот трое из них пожаловались в полицию. Опера выдали им диктофоны и отправили к директору. Так родилось взяточничество.

Не помогло Валерию Павловичу даже то, что он педантично сохранял все чеки и отчитывался на родительских собраниях за каждый потраченный рубль.

Молоденький опер резко осадил его, когда он попытался об этом сказать.

«На ремонт деньги выделяет бюджет», - заявил опер. И пояснил, что если бы он, Валерий Павлович, не воровал, то и собирать деньги с родителей не пришлось бы.

Это было неправдой, про воровство. Но не помогло и то, что он тратил на ремонт половину своего скудного оклада, отчего жена Вера Сергеевна, ровесница и тоже учительница, вздыхала, но возразить не пыталась.

Валерий Павлович провел в этой школе тридцать лет и переживал за каждую трещинку в её старых стенах. Ему было больно за школу и тогда, когда он был директором, и когда звонил своей Верочке с телефона в коридоре старенького тюремного барака.

На ремонт барака, к слову, он вместе с другими зэками тоже сдавал деньги. Здесь директору, как он про себя называл начальника колонии, можно было не опасаться, что кто-то пожалуется и сюда заявится БЭП, чтобы обвинить, что деньги на ремонт собирать с сидельцев незаконно и на это есть госбюджет.

Никто и не опасался.

Срок три года общего режима отмерил Валерию Павловичу бывший его ученик - судья. Тянулся он без волнений. Вера Сергеевна приезжала к мужу на свидания. Сам он работал поначалу в столярном цехе, но потом здоровье стало подводить, и его уволили, перевели в барак первого отряда, где было спокойно - там сидели такие же беспроблемные пожилые зэки, нужно было просто ждать.

Он ждал.

Комиссию в колонии по поводу условно-досрочного освобождения он прошёл легко. Срока оставался один год. Ходатайство об освобождении было подписано и направлено в суд, от которого тоже проблем не ожидалось. Нарушений за Валерием Павловичем не числилось, здоровье ослабло, поэтому колония его в суде поддержала, и прокурор не возражал.

Разбирательство длилось десять минут, после чего судья без сомнений постановил: освободить бывшего директора школы условно-досрочно.

Оставалось подождать десять дней до вступления постановления суда в силу. Валерий Павлович ждал, время текло медленно. Но вот наступил, наконец, день, когда его вызвали в дежурную часть оформить освобождение.

По извечной традиции правильных арестантов Валерий Павлович раздал все свои вещи, оставив спортивную сумку и смену белья на дорогу. Вера Сергеевна приехала и ждала его у ворот.

От дежурной части по промышленной зоне Тагильской ИК-13 до контрольно-пропускного пункта – две сотни шагов. По сторонам – сваренные металлические заборы, окрашенные в серый цвет. Это самые ожидаемые сидельцами шаги. Отрезок этот называется Аллелей свободы, и не было человека счастливее Валерия Павловича, когда он по ней пошёл. Вёл его прапорщик, на которого можно было уже не смотреть.

Внезапно перед самым КПП рация прапорщика заговорила.

- Стой, - скомандовал он Валерию Павловичу.

Тот не услышал и продолжал идти.

- Стоять, - это уже был окрик, и Валерий Павлович остановился.

- Пошли обратно, прокурор протест написал, - объяснил прапорщик.

Обратно по Алее свободы.

По Алее свободы - от свободы.

Я возвращался в тот момент в свой барак. Валерия Павловича вели туда, где он только что раздал свои вещи, откуда ушёл навсегда, но теперь возвращался.

Мы встретились у входа в локальный участок его барака. Он должен был снова войти в этот загон и остановился. Ошеломленно посмотрел на меня - я был уверен, что в этот момент он меня не узнаёт, но потом все же опомнился.

- Надо как-то ей позвонить… Как же ей позвонить? Как я ей это скажу? - он высказал это после глубокого вдоха, будто насильно выдавливая из себя скороговоркой слова.

И не сразу сумел снова вдохнуть воздух. Я взял его за локоть, мне было страшно, что он сейчас упадёт. Прапорщик улыбался, не скрывая презрения.

- Я позвоню Вере Сергеевне, если надо, дай мне номер, - сказал я Валерию Павловичу.

- Я сам, - едва слышно ответил он и медленно поплелся к бараку.

Люди взяли старого учителя под руки и забрали у него полупустую сумку.

Оказалось, что на десятый день прокурор все-таки подал представление об обжаловании постановления. Следовало ожидать! Ведь Валерий Павлович – крупный коррупционер, а не какая-то мелкая чиновница министерства обороны, которая уезжает после решения об УДО из зала суда, не дожидаясь вступления его в силу.

Апелляция поддержала прокурора, и постановление об освобождении Валерия Павловича отменили.

Он просидел еще полгода, когда вновь наступило его законное право на УДО. Снова собрал документы и снова подал. Суд назначили через два месяца, потом отложили. Потом еще раз отложили.

И в этот раз рассмотрение тоже прошло быстро. И снова судья постановил его отпустить.

Но в этот раз он вышел на седьмой день.

Потому что в этот день истек его срок, три года зоны.

Вера Сергеевна дождалась.

https://novayareg.ru/history/alleya-svobody 19 мая 2018


Котёнок

Рисунок Веры Демьяновой

Ночь, небо, тишина - я нашёл их в лагере через полгода.

Теперь я хожу встречать ночные смены и веду их в барак, а это за полночь.

У меня есть «ноги» - это пропуск на право прохода по зоне. Зэк не может ходить сам, его должен водить другой зэк, с «ногами».

Вообще все это сомнительно, и когда приезжают проверки, а это бывает часто (все они внезапные, но готовимся мы к ним за неделю), зэки не водят зэков; в это время вообще никто никого никуда не водит, проверяющим должно быть умилительно.

И они умиляются.

Когда они выходят за периметр и идут по своим важным делам, зэки идут по своим. Движение начинается, толпы льются в ворота промзоны, цеха работают круглосуточно, сотни зэков работают официально и сотни – рабы. Но лучше быть рабом, чем сходить с ума бараках, там тесно и душно, там можно сесть на кровать или, того хуже, уснуть и тогда – ШИЗО.

В бараке время стоит, а на промке можно занять себя. Пусть труд примитивен и не приносит ничего - он убивает время, а времени на зоне не жаль никому.

Идти мне недалеко, но я встаю чуть раньше, чем надо и выхожу из барака. Моросит дождь, здесь это обычно… Ранняя осень, на асфальте лежат листья - они мокрые и не такие, как дома, их не хочется взять и посмотреть на прожилки... Их хочется похоронить. Вонь ли химии, что за забором, тому виной, или то, что деревья всю свою жизнь растут в месте, противном природе - листья на них загодя покрываются ржавчиной и падают уже мертвые.

Утром арестанты начнут выметать их. Листья снова будут падать, их снова будут мести - этот процесс непрерывен, потому как если «хозяин» выйдет в зону, а на асфальте будут листья, ему будет огорчительно, а зэкам будет придумано наказание. Тут спектр вековой - от многочасового стояния на улице под дождем до внезапного тотального шмона, это умеют.

А пока я просто медленно иду по листьям, смотрю на небо. Местами видно звезды. Сейчас можно спокойно покурить, но я не научился и просто встаю у курилки. На пять минут.

Зимой вместо листьев будет падать снег, уже скоро… Его тоже будут собирать постоянно и вывозить на промзону на огромных телегах, на тракторных прицепах - «хаммерах» (так их называют). Они тяжёлые, и толкают их десятки зэков. Для снега есть снеготопка: летом там сжигают всякий мусор, а зимой топят снег.

Раньше в отряде жил кот, серый, матёрый и битый. Они были во многих отрядах - именные, с заботливо, а порой умело сделанными медальонами. Их не трогали, они свои, они на пожизненном.

Я выносил ему что-нибудь из того, что было, он аккуратно и неторопливо ел. Он тоже любил ночь, был старым и не боялся никого.

Животные, а особенно медальоны на них - не по правилам распорядка и недавно приезжему проверяющему это не понравилось. Можешь сделать медальон - сможешь и заточку. Котов, кого смогли, поймали и сожгли в снеготопке. Проверяющий должен быть доволен.

Злодейство без причины - вещь привычная в этих местах... Сейчас стали появляться новые котята, они растут, тоже на пожизненных сроках.

Я иду вдоль бараков, где спят; вдоль столовой, где пекут хлеб, но пахнет оттуда помоями; вдоль «штаба» - длинного здания администрации, где днём решаются судьбы бедолаг. Окна темные, светло лишь в дежурке, но мне туда не надо.

Путь занял минуты, и минуты занимал такой путь по мокрому асфальту до машины в той, другой жизни, когда я куда-то уезжал, мне зачем-то надо было в нелепые командировки… Теперь я понимаю, что не надо было никуда нестись - это все неважно. А надо было выходить из дома и смотреть на небо, брать в руки упавшие листья и разглядывать их прожилки.

Надо было узнать, где Альфа-Центавра и разглядеть Аль-Кор у Мицара. Или не разглядеть - это тоже неважно... Важно было смотреть.

А теперь я смотрю сквозь решётку ворот промки и вижу своих уставших парней, которые снова отбыли смену, отработав неизвестно на кого. Они бесправны, они промокли, пока их проверяли перед выходом с промки, они попросят открыть «пищевку», чтобы попить чая и согреться. Это не приветствуется ночью, но я открою.

Все идём в тишине, все думаем о своём - это минуты покоя, все ими дорожат.

Навстречу, когда мы открываем дверь, из барака выходит белый котёнок.

https://novayareg.ru/history/kotenok 12 апреля 2017


Клубника в лесу

Ранним летним утром на реке очень хорошо. Если день солнечный, над рекой полупрозрачный туман, он почти белый, стоит невысоко, как бы стесняясь расти вверх и обозначая: я здесь, но я так, для порядка и уже ухожу. Я сижу на берегу с простенькой удочкой: у меня нет хитроумных ловушек для рыбы, которые делают другие мальчишки; меня не волнует, сколько я поймаю; мне нравится рассвет, берег и неровные подрагивания поплавка на волнах.

Здесь почти никогда нет рыбаков - это место не считается рыбным, и я, когда мама отпускает, прихожу утром и сижу, пока не наступает день, а рыбы уплывают по своим делам глубоко ко дну, и поплавок замирает.

Тогда я отпускаю наловленное: мне жаль этих окуней, они блестят на солнце, как радуга; они — часть реки, света и тумана.

Дорога сюда ведет через лес, в мае здесь можно набрать букетики ландышей для мамы и сестры, а чуть позже появляется клубника. Ягоды висят среди широких листьев: сначала ты видишь одну, а присев и присмотревшись, видишь, что их очень много, их тут сотни, а если срываешь нежадно и не ломаешь тонкие стебли — тысячи. Есть эту клубнику надо не торопясь, она должна растаять на языке, тогда время останавливается, и ты слышишь каждую птицу в лесу.

Солнце поднимается, и надо идти домой.

Но я просыпаюсь.

Громко играет гимн, это подъем; скоро откроется окошко в двери камеры — кормушка. Откроется с лязгом. Здесь все работает громко и с лязгом. Я знаю это и знаю, что надо просто привыкнуть.

Вчера вечером меня на улице встретили тени, их было много, и увезли с собой. По дороге молчали. Первым со мной беседовал начальник следственного отдела. Он тоже долго молчал поначалу, а потом много говорил. Ему хотелось, чтобы много говорил я, но я видел, чего он хочет, и он видел, что я все понимаю - это его раздражало, а я думал, какой срок мне предстоит.

Что срок предстоит, я не сомневался. Уголовное дело - в производстве госбезопасности. Значит, приговор будет, и дело лишь в размере наказания. Судей, способных оправдать по делу, выпущенному с конвейера ФСБ, не осталось.

Я беру из кормушки кружку с кипятком и миску с баландой. Алюминий жжет руки, мне непривычно касаться губами горячего металла. Заставляю себя есть. Нужны силы.

В кабинете следователя людно. Тут опера, они цепляют глазами каждое мое движение. Им неинтересно, виновен я или нет, я это знаю. Я сам был следователем и сам руководил следователями достаточно долго, чтобы знать — интересна лишь судебная перспектива дела. Моя причастность доказана фактом возбуждения уголовного дела. Теперь нужно лишь, чтобы я признался. Хоть в чем-нибудь. Это сакрально — признание вины, это единственное, чего от меня сейчас будут добиваться.

— Какого адвоката пригласите? – спрашивает следователь.

Он очень вежлив. Показательно, подчеркнуто вежлив.

— Мне не нужен адвокат, — отвечаю я ему в тон, — приглашайте адвоката по назначению.

Следователь удивлен. Опера тоже. Но вызывают.

Адвокат приезжает быстро. Чего еще ожидать от защитника, работающего по назначению следственного отдела ФСБ.

Защитник по назначению стороны обвинения, работа которого оплачивается по постановлению следователя — это ли не прекрасно?

Адвокат молод, он вчерашний студент, но держится в кабинете следователя уверенно. Он снимает полушубок и вешает его на плечики в шкаф. Проходит к столику с чайником, берет чашку и наливает себе кофе. Все это он делает спокойно и явно не в первый раз.

— Сахара опять нет? — спрашивает он и, не обращая внимания на молчание следователя в ответ. Наконец смотрит на меня, присаживается рядом и протягивает руку.

— Петр, — с улыбкой говорит он. — Ну, что делать будем?

Делать мы пока ничего не будем. Только молчание в первые дни оставляет мне шансы хотя бы снизить накал абсурда. Меня обвиняют в том, что я получил деньги для передачи взятки. Сумма гигантская для меня, и люди, которых мне называют, мне незнакомы, и передать им я ничего не мог. Но это неважно.

Это будет неважно и потом, когда найдут и осудят тех, кто взял эти деньги. Я уже останусь преступником навсегда. Это решение принято сейчас, задолго до приговора. Следствие может длиться год, но судья лишь оформит принятое сейчас не им решение и пойдет домой, а я буду ждать этап.

Понимание неизбежного — жестокое знание. Оно из тех, что несет печали. Но меня оно удержало на плаву в первые дни, которые определили все.

Я принял зло, которое пришло ко мне, чтобы пережить то, что оно принесло.

И пережил.

Знаю, что всего этого могло не быть. Но знаю, что могло быть больнее, случись мне потерять себя в те первые дни.

Я снова увидел маму и детей.

Я так же люблю утро и реку. Это теперь другая река. На ней такой же туман, но я совсем разлюбил удочки и никого не ловлю. Пусть все живут и плавают.

Я ни о чем не жалею. Разве что о клубнике, о той, с берега реки из детства, от которой слышишь каждую птицу в лесу.

Но ее не осталось.

А другой я не хочу.

https://novayareg.ru/history/klubnika-v-lesu 23 сентября 2018

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет