События
“Кого воюем?” - чеченское зеркало украинской войны
“Кого воюем?” - книга сложной судьбы о сложных вещах. О войне и о том, как жить после нее, пытаясь с ней...
Фото: Открытый источник
 

“Кого воюем?” - книга сложной судьбы о сложных вещах. О войне и о том, как жить после нее, пытаясь с ней бороться. Шел я к книге очень много лет. Начав работать журналистом еще в школе, в последние месяцы СССР, вернулся в профессию уже после армии и работы в ОМОНе. После командировок в Чечню.

Я отказался ехать в очередную командировку в Чечню в 2002 году. Первых поездок на войну мне хватило, чтобы понять, что это такое... С трудом - вопреки угрозам командования, вопреки запугиванию моих родителей, вопреки тому, как у меня на глазах рвали рапорты об увольнении по собственному желанию, вопреки таинственным исчезновениям этих рапортов из разных кабинетов - мне, наконец, все же удалось уйти из милиции.

Как оказалось, еще месяц они меня не увольняли, надеясь то ли на то, что передумаю, то ли на то, что подгонят дату увольнения, по советской традиции, к профессиональному празднику. Из ВДВ неугодных увольняют на 2 августа, меня уволили из милиции 10 ноября, в День милиции, в 200-летнюю годовщину МВД.

Последней их местью было то, что зарплату, и без того задержанную на два месяца, выдали 5-10 рублевыми купюрами. Из отряда я тогда вышел с пакетом денег, которых хватило на пару походов в продуктовый магазин.

Я устроился продавцом в отдел электроники, уже начав писать в рязанскую “Новую газету”. Первой статьей, с которой я вернулся в журналистику, был материал, посвященный уходу из милиции, он назывался: “Как становятся ментами”. Затем я начал писать о Чечне. Компьютера своего тогда не было, после работы в магазине ездил на ночь в редакцию “Новой” и писал оттуда. Так и жил - днем продавал электронику, ночью писал о Чечне.

До армии я писал статьи на печатной машинке, текст считал строчками и листами. На компьютере все было непривычно, и отсидев ночь в редакции, к утру я отдавал редактору объемный труд, глядя на который тогда я впервые услышал слова: “Тебе книгу надо писать. В газете тебе тесно”. Редактор ругался, но лишь мне разрешал публиковать то, что впоследствии стало называться “лонгридом”, иногда давая мне невиданные тогда привилегии: один мой материал из нескольких частей мог быть напечатан в 3 номерах газеты.

Однако осознание того, что надо, наконец, написать уже книгу, пришло позже. В 2010 году, пережив сердечный приступ (после забастовки за права журналистов) и провалявшись в реанимации московской кардиологии, я серьезно задумался о том, что вот, пора - надо успеть.

Первые главы писал в лесу рязанской области на даче. Запирался на втором этаже дома и ни с кем не общался. Открывал свой дневник, который вел в Чечне во время последней командировки, читал, набирался ужаса этих воспоминаний и писал.

Тогда же, в 2010-м, мне довелось встретить в Европе своих бывших врагов. В Литве случайно познакомился с человеком, с которым мы воевали друг против друга в одно время и в одном месте в Чечне. Так появился материал “За бруствер”.

Темой тогда заинтересовались и в “The New Times”, правда, мой новый текст опубликовали почему-то как “письмо в редакцию”.

После выхода этих статей я испытал страх, с которым не сталкивался даже на войне. На меня вышли через “Живой журнал” некие люди, представившиеся “ветеранами локальных войн СССР и РФ”, которые назвали меня предателем, предупредили, что жить мне осталось недолго, что мой малолетний сын “может и не вырасти”.

На все это можно было бы не обращать внимания, если бы эти люди не выложили в открытый доступ слишком уж личную информацию обо мне и моих близких. Номера телефонов, адреса проживания, места работы, даже маршрут, по которому мой сын ходил из школы домой.

Учитывая, что я работал в спецподразделении МВД и моих данных нет в открытом доступе (лишь по спецзапросу в МВД), стало понятно, что “уши растут” из совершенно определенных структур.

С помощью юриста Фонда защиты гласности, где я тогда работал, я написал заявление в милицию с приложением распечаток всей переписки в ЖЖ. Руководитель фонда Алексей Симонов и его соратник Борис Тимошенко пытались помочь мне понять, откуда исходит угроза, и побудить к действиям российских правоохранителей. Надо ли говорить, что это не привело ни к чему, а только больше разозлило тех, кому я стал “предателем”?

Садись и пиши

Презентация книги в библиотеке Достоевского. Дмитрий Флорин и Олег Никифоров

Когда все это случилось, на помощь пришли знакомые из Финляндии, страны, с которой все началось: ведь именно после статей о том, как во время поездок в Европу я встретился с бывшими ичкерийскими бойцами, на меня посыпались угрозы от весьма осведомленных о моей жизни людей.

Хейди Хаутала, председатель подкомитета по правам человека Европарламента, в 2010 году прислала мне письмо, с которым я пошел в финское посольство в Москве. Визу мне и членам семьи сделали за час - ведь речь шла об угрозе физической расправы над нами. В этот же день я уже имел при себе билеты в Финляндию. Международная организация FrontlineDefenders, занимающаяся защитой правозащитников, выделила грант. В Хельсинки я получил съемную квартиру, небольшие деньги на проживание и - временное спасение.

Работа над книгой продолжалась. Прожив в Финляндии некоторое время, я принял решение вернуться в Россию. Я не люблю прятаться, мне не нравится молчать в затишье и общественный резонанс, возникший после угроз, как я надеялся, мог защитить меня и моих близких. Тогда я так считал, да. И я вернулся, продолжил работать над книгой и писать на острые темы.

К 2012 году основным местом работы для меня стало московское бюро Радио Свобода, и через коллег и знакомых я случайно встретился с главой издательства ”Логос” Олегом Никифоровым. Наша первая встреча в одном из московских баров привела к тому, что Олег сказал: “Садись и пиши, давай выпускать”.

В принципе, большая часть книги уже была написана, оставалось доработать текст.

Над книгой я работал не один. Со стороны издательства редактором выступила жена Олега Никифорова Ксения Голубович. С моей стороны книгу редактировала моя жена Елена Власенко.

Результат нашей работы появился в федеральной “Новой газете” - в ней была опубликована одна из глав.

Для меня это больше, чем текст, потому что это мой опыт встречи с чеченцем, против которого я непосредственно воевал в Чечне. Мы были там - в одно время и в одном месте, и рассматривали друг друга через прицелы. Но мы пережили ту встречу на войне, и потом, спустя годы, - еще более напряженную, когда мы посмотрели друг другу в глаза…

Вот поэтому я так долго и мучительно писал. Поэтому это было непросто…

Первая книга

Впервые книгу я увидел на церемонии вручения премии “За журналистику как поступок” в Домжуре в декабре 2013 года, когда мы с женой были удостоены этой премии одновременно. Потом это стало для нас традицией - это была не последняя награда.

Это ощущение остается на всю жизнь, когда порывы твоей души, твои откровения запечатлелись даже не на страницах газет или журналов (после 20 лет в журналистике, к этому, разумеется, привыкаешь), а именно в книге - в чем-то вечном.

Они были передо мной - первые две пачки моей только что изданной вечности. Помню, ушел я с премии тогда всего лишь с парой книг в рюкзаке. Пачки разошлись прямо в зале. Сложнее всего в том состоянии, помню, было придумывать каждому разные послания-подписи на странице книги от автора - дежурные фразы я писать не привык.

Прийти в себя помог анекдот: в растерянности подписанную для жены книгу - “С любовью, без тебя этой книги бы не существовало” - я по ошибке отдал члену жюри премии Пилар Боннет, корреспонденту испанской El Pais. Через минуту пошел менять книгу у Пилар. Посмеялись. Этот смех был сродни терапии тогда. Я смеялся и осознавал, что, наконец, моя боль, мой страх, мои ночные кошмары от пережитого в Чечне - все это было побеждено - гласностью, публичностью, тем, что “рукописи не горят”.

После этого издатель привозил мне еще несколько пачек книжек. Я даже не понимаю сейчас, куда они делись. Раздавал своим друзьям, отправлял в Финляндию, в другие страны. Когда проводили показ нашего с женой фильма о притеснениях турок-месхетинцев на Северном Кавказе и на юге России, первый из которых прошел в Конгрессе США в Вашингтоне, а затем еще в 6 Штатах, раздавал книгу своим друзьям в США.

Мои знакомые иногда выкладывали фото книги в Facebook со словами: “Дмитрий, смотри, что у меня есть”. Оказывается, даже знакомые из Франции умудрялись покупать книгу. “Кого воюем?” уже продавалась (кажется, даже до сих пор продается) на OZONе.

Книга также продавалась в московских книжных магазинах Фаланстер и в книжной лавке Гоголь-центра.

Еще одна глава книги была опубликована в издании “Совершенно секретно”.

С издателем мы договаривались после этой книги выпустить более расширенную версию - с новыми главами, которые уже были написаны, с моими фото и рисунками из Чечни. К сожалению, этим планам не довелось сбыться. У книги оказалась очень сложная судьба. Под стать тому, о чем она была.

Под бойкотом

Тогда же, в конце 2013 года, на меня вышел мой бывший коллега по “Московскому комсомольцу” начала 2000-х, ставший редактором одного рязанского сетевого издания, который попросил дать интервью о книге. Его корреспондент Иван Аксаков, который в начале разговора честно признался, что о книге не имеет никакого понятия, получил редакционное задание.

Он спросил: мол, ну вот книга же о войне в Чечне, что там в ней? Коротко рассказал идею книги. О том, как я выходил из состояния войны благодаря тому, что писал - писал откровенно о том, что творилось со мной и вокруг меня в аду второй чеченской кампании. Упомянул я в интервью и о том, что в Европе, спустя 10 лет после того, как побывал на войне, случайно встретился с бывшими врагами.

Корреспондент явно не ожидал такого поворота, видимо, надеясь, что я лишь описывал героические подвиги наших военных в Чечне. Или делал красивые околохудожественные зарисовки, будто бы наслаждаясь темой, как это делали большинство из тех немногих, кто касался той войны в своем творчестве.

- Вы хотите сказать, что в книге написано, что чеченцы тоже люди?!, - спросил опешивший корреспондент.

- Если так ставить вопрос, тогда, скорее, книга о том, что русские тоже люди, - ответил я ему.

Корреспонденту явно не понравилась беседа. Он обещал выслать мне интервью перед публикацией, хотя я против заверки - она напоминает мне цензуру - и пропал.

Спустя несколько месяцев я случайно наткнулся на то свое интервью о книге. Только статья была не о книге и не об интервью. А скорей обо мне. Как о предателе.

Интервью было обрамлено текстом с интервью другого человека, которого я знал лично. Мотивы его мне до сих пор непонятны.

“Диму Флорина я знаю хорошо. Он находился несколько месяцев в Чечне как боец ОМОНа. Я знаю многих людей, прошедших эту кровавую мясорубку. Они остались в нашем окопе. А Дмитрий окопался в другом. Его задушевные беседы с бывшим боевиком Али в «мирной Латвии» прямо комплекс вины вызывают. Какие мы, русские, негодяи...

Пришли и отняли школу, где бывший учитель работал, а из-за прихода русских ушёл в горы с оружием в руках. А до этого «Али-Баба и сорок разбойников» убивали, грабили, насиловали. Изгоняли или удерживали в рабстве всё славянское население республики. Распинали на оконных рамах пленных солдат. Отрезали головы”, - рассказывал рязанец Евгений Чуйко в своей “контрстатье” к моему интервью.

“Это западная пропаганда и Флорин, по сути, сознательно или нет, перешёл в другой «идеологический окоп». Если в книге он размышляет, так как в интервью – я бы такую книгу читать не стал!” - подвел итог этот судья.

Так впервые о моей книге заговорили как о предательстве России. Потом это слово - “предатель” - мне придется услышать в свой адрес неоднократно...

Жизнь шла дальше и на горизонте появилась первая официальная авторская презентация. 12 июня 2014 года она должна была пройти на 9 международном книжном фестивале в Центральном Доме художников в Москве.

За несколько дней до фестиваля произошел конфликт с Министерством культуры, наложившими запрет на показ в рамках фестиваля детского спектакля по пьесе Душа подушки в постановке Театра кукол имени Образцова и спектакля по пьесе Травоядные Театра кукол из Карелии.

В первом произведении чиновники заподозрили пропаганду гомосексуализма среди несовершеннолетних, во втором - нецензурную брань.

В знак протеста против цензуры участники фестиваля один за другим начали объявлять бойкот.

Из фестиваля вышли ряд изданий, некоторые информагентства отказались выступать информспонсорами, а когда из программы самоудалился “Мемориал”, принимать участие в нем стало совсем не комфортно.

Цепная реакция на цензуру Минкульта угробила статус мероприятия. Мне было тяжело на это смотреть. С одной стороны, я готов был присоединится к коллегам, за плечами у меня была не одна битва за права человека, не одна забастовка, не один бойкот; с другой - это же моя первая, и возможно, единственная презентация на российском фестивале. Что делать?

Тогда я работал в московском “Яблоке”, занимался информационной политикой, писал об акциях протеста, коррупции, цензуре - как всегда. Обсуждал моральные вопросы с коллегами. Помню, лидер “Яблока” - на тот момент - Сергей Митрохин - твердо советовал идти, аргумент был простой: “книга важная, второго шанса может не быть”.

Несмотря на разные мнения, высказываемые мне накануне презентации ЦДХ разными людьми по вопросу участия в фестивале, я все-таки принял решение идти. И не пожалел. Собрались люди, которым не все равно, что происходило в Чечне и что из этого вышло. Издатель принес на фестиваль еще пачку свежеизданных книг. Все он ушли “в народ” с моими подписями.

Прошедшее в ЦДХ нельзя было назвать успехом. Бойкот фестиваля ударил и по мне, хотя я и был солидарен с его участниками.

29 июня в Гоголь-центре в Москве состоялась презентация проекта “Словарь войны”, куда, как автор “Кого воюем?” был приглашен и я.

Следующая презентация - 30 декабря 2014 года в библиотеке Достоевского на Чистых прудах

За пару дней до презентации 30 декабря Навальный объявил о масштабной акции оппозиции на Манежной площади. Те, кто хотел прийти на мою презентацию, на время которой оказалась назначена акция Навального, оказались на Манежной площади и в автозаках. Тогда было задержано 250 человек. И я должен был быть одним из них. Опять мне не повезло с датой презентации.

Больше моя книга в России не была представлена. А весной 2015 мы всей семьей уехали в Украину.

Война в Украине: чеченское зеркало

Переезд в Украину был сознательным решением. Страна приходила в себя после революции, потеряла Крым, на Донбассе шла война. Переехав в Одессу, я стал работать сразу на несколько изданий - BBC, Deutsche Welle, украинскую Радио Свобода и на ряд украинских изданий.

Провел с женой 2 мультимедиа школы для журналистов на базе издания Кабмина “Укринформ, а также выставку и конференцию: “Война в Украине: чеченское зеркало”

Конференцию в Киеве мы проводили вместе с бойцом украинской армии, украинкой чеченского происхождения Аминой Окуевой. Она была непримиримым и бесстрашным критиком Кремля и главы Чечни Рамзана Кадырова. А еще она была одним из самых важных для меня читателей. Книгу я подписывал ей на Майдане сразу после нашей выставки, Амина увезла ее с собой в АТО - а мне еще только предстояло туда попасть…

Подобную выставку и конференцию мы с Аминой задумали провести и в других городах Украины. В первую очередь в тех, которые находились в зоне вооруженного конфликта на Донбассе. Планам сбыться не удалось. Сначала на Амину и ее мужа Адама Осмаева было совершено покушение.

А после покушения весной 2017 года, уже осенью того же года, ее расстреляли под Киевом. Расстреляли в той самой машине, куда она приезжала на нашу конференцию в Киев из самой зоны АТО.

Но до этого еще была моя работа в Одессе с губернатором Михаилом Саакашвили. Было много материалов в различные СМИ. А самое главное - поездка под Донецк, на передовую в АТО для съемок документального фильма. Там стало окончательно ясно, что без новой книги не обойтись. Слишком много я видел и слышал.

Первую ночь в АТО я провел в доме прямо на позициях украинской армии. В ту ночь произошел массированный обстрел. Несмотря на Минские соглашения, стреляли из всего и с обеих сторон. Украинские военные били прямо из-за наших спин. Ночь с коллегой я провел на полу за печкой в полной темноте. Лишь однажды высунул камеру в окно, чтобы снять стрельбу. Но уже скоро вновь лежал на полу - перед носом прошел горячий, жужжащий, как муха, осколок.

Та поездка дала мне важный опыт для сравнения двух войн - в Чечне и в Украине. И если в первой я был официально на стороне российского режима, то во второй - я уже давно был не на его стороне.

По итогам командировки я сделал 2 фильма: о военном капеллане, работающим на передовой

и о единственной работающей хлебопекарне в разрушенной Марьинке.

Это была частная гуманитарная хлебопекарня. Бывший Марьинский хлебзавод, снабжавший хлебом половину Донецкой области, лежал в руинах. В его развалинах я натыкался на мины, валяющиеся взведенные гранаты и БМП украинской армии.

Марьинка была в интересном статусе. Город пытался жить дальше, в некоторых домах еще были люди, а позиции проходили прямо между домов. Флаг ДНР висел на конюшне всего в 200 метрах от украинских блиндажей. Оттуда смотрели на нас “ополченцы”, некоторых из которых, возможно, я знал лично, еще когда жил в России…

Фильм “Капеллан”, созданный вместе с моей коллегой по Укринформ Екатериной Завадой, стал бронзовым призером Киевского международного кинофестиваля и попал в программу показа, в рамках фестиваля, в других городах Украины.

Вторая книга должна была выйти в Украине под тем же названием - “Кого воюем?” - но вмещала в себя уже больше. Чеченскую войну и - украинскую. Издание планировалось на двух языках - на русском и украинском.

Был подписан договор с одним из украинских издательств, я ознакомился с присланным мне готовым к печати макетом, книга была сдана в конце 2016 года. Но только оказалась не вечности, а скорее, в небытии. Издатель перестал выходить на связь - а я обрел в Украине статус антикоррупционного журналиста. Таких там часто называют “агентами Кремля”. Даже мою жену, родившую в Украине нашего второго ребенка и опубликовавшую большое расследование о коррупции в родильных домах, обвиняли в черном пиаре в пользу России.

Мое личное общение с и.о. министра охраны здоровья Украины Ульяной Супрун, сотрудничество с антикоррупционным комитетом украинского Минздрава, заявления в Генпрокуратуру Украины не привели ни к чему. Дело дошло до судебного преследования, - но преследования моей жены за клевету, - до психологического давления и - угроз физической расправы в наш адрес.

Закономерно, что моя неизданная вторая книга о Чечне и Украине стала неизбежно расти…

Ведь в 2016 году в Украине произошел ряд событий. С поста губернатора ушел Саакашвили. Были закрыты его проекты - центр Админуслуг, сделанный по грузинскому подобию, а сносимые им незаконные заборы олигархов, преграждающие доступ граждан на морское побережье, выросли вновь. Коррупция стала побеждать революцию.

Летом 2017 года наша семья отправилась в Италию для организации чеченско-украинской выставки - той самой, которую мы мечтали провести с Аминой Окуевой. Мы должны были провести ряд встреч и по делам нашей ассоциации Интеркавказ, которой принадлежало одноименное, работающее на нескольких языках с 2011 года издание, неоднократно отмеченное Сахаровской премией.

Уже в Европе нас застала весть о том, что Саакашвили был лишен украинского гражданства. За его сторонниками началась охота. Позже Саакашвили смог прорваться через украинскую границу и начал активные действия во главе оппозиции, устроив палаточный протестный городок в Киеве.

Противостояние с украинской властью требовало определиться - за кого ты? Многие из моих украинских знакомых, работавших с Саакашвили, выражали свою позицию открыто. Юрий Жаров, сотрудник одесской обладминистрации, работавший с в Одессе с бывшим грузинским президентом, предложил флешмоб в поддержку Саакашвили. В Facebook он предлагал выкладывать фото с Мишей со словами в его поддержку. Из администрации Юра ушел сам, не дожидаясь принудительного увольнения, которое уже прошлось по всей бывшей команде Саакашвили в Одессе.

Я принял решение и написал большую статью о совместной работе с Саакашвили в Одессе.

В феврале же этого года Саакашвили фактически похитили в Киеве и насильно выслали из страны.

Ситуация в Украине накалилась так, что возвращаться туда нам стало опасно. Трудности с коррумпированной миграционной службой, державшей нас в стране в подвешенном и нелегальном состоянии, грозили депортацией в Россию. Домой, где Роскомнадзор уже признал меня экстремистом за фильм о бывшем руководителе одесского “Правого сектора” Сергее Стерненко.

И даже застрявших в Европе, где удалось остаться на время при помощи сторонников, нас не минули неприятности.

Преследование продолжилось и здесь. Нас выследили, нам угрожали... В нашу поддержку выступили ряд мировых общественных деятелей, писателей, журналистов, правозащитных и журналистских организаций.

Неожиданно, не так давно, я получил предложение стать членом жюри международной Сахаровской премии “За журналистику как поступок”, которой ранее был отмечен 7 раз. Узнав о нашей ситуации, в поддержку моей семьи выступили все члены жюри, в которое входят, в частности, писатель и лауреат Нобелевской премии Светлана Алексиевич, писатель Владимир Войнович, политологи Людмила Шевцова и Андрей Пионтковский, политики Борис Вишневский и Гарри Каспаров…

Кроме серьезных угроз в наш адрес сыпятся и мелкие пакости. Вскоре после публикации в “Новой газете-Регион об арестованной в Украине Надежде Савченко, которую мне довелось знать лично, некие люди стали активно интересоваться моим местоположением у моей матери, а также атаковать мою страницу в русскоязычной Википедии - внезапно, после трех лет существования статьи обо мне у редакторов-любителей вдруг возникли к ней претензии. И несмотря на аргументированные ответы на каждую из них (одна из претензий, например, была в том, что ссылок на источники очень много, а другая - что их очень мало), массированная атака на мою страницу продолжилась, и ее удалили.

В “Википедии” были удалены и все данные о моей книге и ее презентациях. Тоже понятно. Но не принято.

Я продолжаю писать. Моя книга кочует вместе со мной, это наш главный багаж. За нее я плачу такую высокую цену - невозможностью вернуться на обе свои родины… И будто бы продолжаю вести тот самый свой “чеченский дневник”, который вел в последней командировке в Чечню в 2001 году, и куда записывал то, что происходило минувшим днем. Вот я впервые увидел буйвола в горах. А вот - российские части накрывают минометами своих же сослуживцев, а спецназовцы мародерничают на зачистках и блокпостах…

Мне часто задавали вопрос, что значит название “Кого воюем?”. В нем я попытался передать, покорежив нормы русского языка, ужас и кривизну окружающего мира на войне.

Мой же ответ на мой же вопрос прост. Кого воюем в Чечне и Украине? Себя.

Публикуемая ниже глава посвящена моему “брату по оружию”, с которым мы пришли в ОМОН в один год. Были в одной командировке в Чечне вместе. Когда я уволился из ОМОНа, он попал в следующую командировку, в которую не поехал я. Он погиб в броневике, который вез на блокпост смену моего взвода, успев в последние секунды жизни спасти остальных. По всему, если бы не отказался тогда ехать в Чечню, в пострелянной из гранатомета машине должен был находиться и я. Ведь тогда погибли и были ранены мои “совзводники”.

Об этом я думал на похоронах этого человека. Но он продолжает жить в моей книге. В главе “Берцы”.

Глава книги “Кого воюем?”

БерцЫ

Михалыч обожал свои берцы. Стоим с ним перед зданием отряда, дома, он мне всё про них рассказывает: «Ну смотри, ну они, правда, классные, я уж не помню сколько лет им, мне их с Югославии еще привезли». Кажется, в Югославии у Михалыча служил какой-то друг в миротворческом батальоне, видимо, он и подарил.

Ботинки в самом деле были хорошие. Гораздо лучше тех, что нам выдавали перед Чечней. Намного. Самое яркое отличие от наших в них было цвет. Ну, не говоря про качество, конечно. В глаза сразу бросалось, что они были коричневатого цвета, в отличие от привычно черных наших.

Нечто подобное я только в армии видел. Тогда на базе нашего десантного полка производилась ротация перед отправкой в Югославию, вот кто-то оттуда и привозил.

Только те посветлее еще были. У Михалыча, наверное, просто уже от возраста и частого натирания кремом они потемнели.

Стоило посмотреть, как плохо этот огромный мужичина прятал довольную улыбку, когда кто-то у него спрашивал, мол, а что это у тебя за берцы такие интересные?

Тогда, после десятисекундной вынужденной паузы (надо же было дождаться, пока улыбка, наконец, сойдет с лица и можно будет шевелить ртом), Михалыч отвечал: «Английские. Очень обалденные вааще, в них как в кроссовках, а легкие какие, а кожа какая мягкая, и уж сколько лет и никаких проблем…»

С Михалычем я познакомился при переводе в ОМОН. И хотя по возрасту он был старше меня лет, наверное, почти на десять, всё равно, просил называть его Сашей. Привычка такая у него была – жить без ранжиру и без выслуги лет. Мы, следуя намеченной им траектории, дальше между собой звали его Михалыч.

В отряде Михалыча все любили. Даже ненавистный суточный наряд, если дежурным шел Михалыч, не приносил столько страданий. Я из дома притаскивал Playstation, и мы с Михалычем всю ночь играли то в гонки, то в стрелялки. И в настоящие стрелялки тоже потом попадали вместе, не раз.

Почему-то так вышло, что Михалыч у меня оказался только на одной фотографии. Праздновали в Чечне тридцатилетие одного нашего бойца, сфоткались всей толпой на память на школьной «кухне». Даже омские менты в кадр попали. Михалыч, правда, нарисовался довольно скромно, с краешка. Вот такой он был – наверное, 120 кг весу, здоровенный, широкий, как морж, но быстрый и маневренный, высокий, но головой о косяки дверей никогда не стучался, в английских ботинках и при капитанских погонах, в каком-то спецназовском камуфляже (у нас таких расцветок не было).

В Чечне Михалыч всегда именно за бойцов переживал. Поругаться даже мог иногда с командиром группы, если видел, что приказ идиотский и ребята могут погибнуть совсем уж по дурости. Когда на выездном блокпосту взорвали БТР с нашими ребятами и несколькими солдатиками, когда все летели на выездной, наплевав на все инструкции по безопасности, спешили на помощь, Михалыч бежал впереди всех.

Я даже не помню, чтобы у него плохое настроение было. Кажется, никогда не было. Всегда что ни спросишь – шутку какую-нибудь расскажет, посмеемся. Мог просто подойти и анекдот рассказать какой-нибудь. Или посмеяться над очередным идиотизмом этой войны. Я уже как-то даже от его веселости и представить не мог иногда, как это он так легко за считанные доли секунды может из жизнерадостного здоровяка превращаться в профессионального вояку.

Вот только что вроде бы анекдот рассказывал, а сейчас вдоль ущелья ползет и шипит на нас, чтоб головы не высовывали и залегли, пока он не посмотрит, что внизу. Лицо уже не для анекдотов. Суровое и напряженное. Страшное даже, что ли. Совсем не такое, как в «мирные» часы.

Сидим в кубрике нашего взвода. Дым под потолком от газовой горелки, облако, как всегда, в бойницы лезет. Кругом бардак: оружие, консервы, патроны, гранаты, коньяк, водка, табачный дым такой плотности, что, кажется, идти даже сквозь него сложно, в общем, всё как обычно.

То ли в отдыхающей смене мы были и уже все сделали, то ли с блокпоста приехали, в общем – ничего не делаем, посты расставлены. Как всегда – сидим, с ума сходим. Карты, нарды, странные игры после «травки», коньяк кизлярский на столе, надо тебе – подходи, хоть весь пей, его в шкафу еще ящик почти.

Скукота и обычная для такого времени тоска. На завтра то ли зачистка какая, то ли еще что, в общем – беспросветная и бесперспективная муть.

В кубрик заглядывает Михалыч. Дверь открылась – никто и ухом не повел. Он встал в дверях.

«Пацаны!» – сказал он куда-то в глубину дыма, где только огонек горелки, огоньки сигарет да блики на потолке и стенах.

– Чего Михалыч? Заходи, чего-нибудь будешь?

– Это, ну, шоколадки нет ни у кого?

Сначала подумали, что послышалось. Или, может, это какое-то модное обозначение боеприпаса или оружия (в автомобильных генераторах «Жигулей» была такая «шоколадка» – реле-регулятор). Ну, может, лента для разгрузки под выстрелы подствольного гранатомета или граната какая ручная теперь так кому-то привиделась. А что? Наши эти гранаты горные с касательным взрывателем – прилетела и сразу взорвалась от малейшего соприкосновения с любой поверхностью. Без задержки, как обычно. Это граната ведь какая – можешь хоть часами в руке ее держать – не взорвется, но если дернешь рукой – все. Сделана она для того, чтобы кидать в гору – чтобы сразу при соприкосновении взрывалась, а не назад скатывалась, пока химзадержка горит. Чем не шоколадка? – Шоколадка, да еще какая. – Получи шоколадку!

Пока думали, Михалыч продолжил:

– Ну нет шоколадки ни у кого?

Нет, теперь точно не послышалось – именно шоколадка, только не понятно в каком смысле.

– Михалыч, что за шоколадка-то?

– Ну, простая, шоколадная, всё равно какая. Ну, или конфет хотя бы шоколадных ни у кого нет?

Немая сцена. Чего? Какая шоколадка? Какие конфеты? Понятно, если бы он так коньяк назвал – его-то как раз вдоволь, но какие конфеты к черту? Откуда? Второй месяц тут сидим уже, цивилизацию всего пару раз видели, когда звонить ездили в Дагестан, дичаем потихоньку, а тут «шоколад», зачем нам шоколад? Что нам с ним делать? Нам бы мяса кусок на кости, тушенки бы, кильки, хлеба да коньяка – вот и вся наша «шоколадка».

– Михалыч, ты че? Какие конфеты? Ты прикалываешься что ли?

– Ну, мы там вечер как бы организовали офицерский, пригласили к столу медичку солдатскую, Патю, ну надо ж чем-то угостить, дама всё-таки, какая-никакая…

Самое смешное, что это Михалыч на полном серьезе сказал. И искренне недоумевал нашей дальнейшей реакции.

Первым, кажется, Леха выпал. Он сидел на краю своих нар и просто упал на них спиной, закрыв руками лицо, хохоча во весь голос. Далее Юрок басовито заржал и упал головой на стол, стуча руками по лавке, на которой сидел. Потом ржали все.

– Михааалыыч! А-а-а-а! Михааалыч! А-а-а-а! Шоколадка! А-а-а-а! Конфетка! А-а-а-а!

Народ ржал в разных углах кубрика, где мог. Михалыч, видимо, еще удивился, что нас тут много, человек пятнадцать было, просто кто по нарам валялся, кого в дыму просто видно не было. Благородная просьба Михалыча о ссуде шоколадки была встречена волной гомерического хохота. Особенно сильно ржали те, кто больше всего принял чего-то «увеселительного». Проснулись пара человек, которые были в отрубе, лежали по нарам. Спросонья испугались шума. Потом сообразили, что это тут не орут люди, а ржут, аки мерины. Сразу стали требовать рассказать им, отчего полвзвода в истерике от смеха бьется.

Михалыч сначала не понял. Потом посмотрел на всех, даже обида какая-то что ли проскочила во взгляде. Потом, видимо, додумался, как это все выглядело, и стал сначала улыбаться, потом и сам заржал, уперся рукой в косяк двери, закрыл второй рукой глаза (будто уже от смеха заплакал) и стал всем своим огромным телом сотрясаться от смеха.

В кубрике все еще кричали, попеременно срываясь на гогот: «Шоколадка! Конфетка! А-а-а-а!»

Кто-то, уже немного получивший физическую возможность говорить, стал кричать, срываясь периодически на смех:

«У нас тут пончики только, марципаны, еще немного зефира есть и трюфеля последние!», «Михалыч! Эклеры пойдут? У меня еще остались!», «Михалыч, а карамельки сгодятся?», «У меня торт еще не доеденный под нарами – хочешь, бери!»

Михалыч стоял и трясся от смеха. Потом стал громко выдыхать, складывая губы трубочкой, чтобы как бы прервать эту гогочущую агонию. Оторвав ладонь от глаз, посмотрел на нас другими глазами. Добрыми, с каким-то сожалением, что ли, затем выдал: «Дураки, блин». Повернулся и пошел из нашего кубрика. В коридоре еще слышался его смех. Опять, видимо, представил себе всю ситуацию. Забавно же. А он сразу и не подумал, в пылу поиска сладостей для единственной, хоть и не самой красивой, женщины на нашей базе.

А вообще смеяться Михалыч любил и мог смеяться над собой так же искренне, как и над всем остальным. Стоим в коридоре поликлиники нашей ведомственной, проходим комиссию перед отправкой. Порядок такой – перед Чечней и по возвращении нужно двигать по всем врачам. Перед отправкой – мол, не опасно ли для нашего здоровья туда ехать, проверяют, а после прибытия оттуда, соответственно – не опасны ли теперь мы для здоровья окружающих.

Стоим у окна под дверью какого-то очередного врача. Михалыч карточку медицинскую свою открывает и показывает кому-то из наших:

– Смотри, мне они какую-то группу ожирения написали, звучит как страшно-то…

– Ожирения? Ну, ты ж в самом деле, это, здоровый ты очень ведь.

– Ну и что? Вторая группа – это нормально. У меня же задница тонкая, только плечи огромные, вон у замполита, он и сам круглый и задница круглая, как у бабы…

Засмеялись. Михалыч то ли как бы оправдывая свое медзаключение, то ли чтоб продолжить клевать замполита, сквозь смех продолжал:

– Ну, в самом деле! У него что плечи, что зад – со спины как коробка от телевизора, еще и ростом маленький, ручки пухлые, ножки короткие, фигура бабская – зад еще больше плечей даже! Я-то что – у меня ж только плечи!

В Чечне мог просто в кубрик зайти и что-нибудь рассказать смешное, просто так.

«Прикиньте пацаны, водила наш тульский ночью пьяный в сортир пошел, тапок один порвал. Приходит к солдатам на первый этаж, ноги по колено в грязи, в одном тапке, второй в руках держит, поймал какого-то контрактника, говорит ему, слышь, братан, пускай солдаты тапок мне зашьют, а? Я, мол, не могу, а ходить не в чем. Солдаты теперь ржут над ним всё время. Они долго не могли въехать, что он там им бормотал, а когда разобрали, кажется, его теперь «тапком» стали называть, а он тапок оставил у солдат, да так до утра в одном тапке грязный и пил-бродил».

Некоторые офицеры штабные Михалыча не любили. Как бы из-за того, что он с нами всегда: вот в командирской комнате пьют, а он у нас сидит. И на всех спецоперациях тоже с нами. Офицеры обычно вперед на операциях никогда не лезли, а Михалыч прет всегда, как бык, командует, чтоб не погиб никто, старается. С саперами сам ходил несколько раз на разминирования.

Часто с Михалычем на зачистках были. С ним как-то безопаснее было. Ну, профи – сразу видно. Перевелся он с розыска уголовного областного, а про то, чем ранее занимался, почти и не рассказывал, редко только, когда что-то вспоминал, ронял: «У нас в спецназе еще, помню…»

И эти ботинки его коричневые любимые. Как оденет, все, значит, в бой собрался, будет с нами по горам лазить. Штабные вон в кроссовочках шастают, с автоматиком без всего, а он в берцах, весь железяками увешан. Как мы.

По некоторым обстоятельствам я отказался ехать в ту последнюю командировку. Были на то причины. А у нас как, если не едешь – то сразу на увольнение: садись и пиши. Может, официально-то и можно придумать причины, чтобы не увольняться, но такой порядок был неписанный: не смог договориться с командиром, чтобы остаться, – пиши на дембель сам. Я уволился и не поехал в ту командировку. На похоронах потом как-то стыдно было даже к гробам наших подходить.

Наш броневик ехал на блокпост на выезде в Грозном. За рулем – Петруха, отличный водила, и хотя маленького роста и щупленький, а нашего «Антошку», который тяжелее БТРа, водил как микролитражку. Он и в армии на грузовом катался еще.

В первом отсеке рядом с Петрухой сидел Михалыч – справа, на месте старшего. Между первым и вторым отсеками было квадратное окно, отсеки прижимались друг к другу вплотную. Через это окно можно было пролезать между отсеками. И как раз в этом окне сидел еще один участник той поездки, Вовка. Это была его первая командировка после возвращения в ОМОН.

Вовка работал раньше, еще до меня, покатался еще по первой войне, потом уволился, начал строить семейную жизнь, нашел какую-то гражданскую работу. Но не сложилось. Кажется, из-за Чечни. С женой развелся, работу бросил, что-то пробовал еще делать, потом плюнул и пришел обратно в отряд. Учить его ничему уже не надо было – сам мог учить.

За Вовкой во втором отсеке сидел доктор наш. Мы с ним еще после первой командировки семьями в госпитале ветеранов войн отдыхали. Доктор был возрастной мужик, у него было двое сыновей, один уже большой совсем.

Кроме доктора во втором отсеке еще два Андрюхи сидели. «Андрюха-Ильич» – который был на год старше меня, потом обнаружили, что мы с ним в одной школе какое-то время учились, – и «Андрюха-Беда», который перед той командировкой вместе со мной увольняться ходил.

Нам тогда командир рапорта перед носом порвал, на Андрюху-Беду наехал, мол, я тебе в характеристике напишу, что ты алкоголик, наркоман и вступал в связь с врагом. Беду тогда командование допрессовало, и он не стал увольняться. Меня же еще мурыжили полтора месяца, пять рапортов на увольнение были утеряны или порваны у меня на глазах, пока я просто не заявил, что отрабатываю свои оставшиеся две недели и на работу больше не хожу. На новую работу меня приезжали забирать на омоновском УАЗике трое офицеров. Пугали, грозили, стращали бесперспективностью: мол, из университета уволят, погон офицерских больше не увидишь. А я всё равно уволился. Беда же – нет. И в ту поездку он оказался во втором отсеке нашего Антошки-броневика. Так они и ехали на блокпост. Петруха, Михалыч, Вовка, Доктор, Ильич и Беда.

Дорога была с перепадами высоты: горка-впадина, горка-впадина. С блокпоста это смотрелось так: броневик забрался на горку – видят, спустился – нет его. Опять забрался – видят, спустился, гранатометный выстрел, потом дым. Броневика нет. Потом второй выстрел. Но взрыв чуть в стороне. Потом на горку влетает дымящийся наш «Антошка», все двери бронированные настежь, летит на низкой передаче, движок ревет, машину кидает – за дорогой никто не смотрит, машина сама вихляет по дороге, вслепую. Наши побежали к нему. Броневик подлетел, и тогда все увидели, что произошло. Михалыч, говорят, еще живой был…

Та часть впадины на дороге проходила мимо какого-то старого, разрушенного еще, наверное, в первую войну, частного дома. Ехали наши, болтали, музыку слушали, курили.

Первая граната вошла как-то очень странно – как раз между первым и вторым отсеками. Выстрел был справа, видимо, из этого дома. Михалыч сидел спиной к перегородке между отсеками, с правой стороны. Ему, как объясняют, «оторвало почти половину». Не взрывом – самим выстрелом-зарядом от гранатомета. Потом граната прошла через Вовку, и хвостовик со стабилизаторами полета остался гореть у Вовки в груди. Вовка погиб мгновенно.

Потом граната прошла по странной траектории частично по второму отсеку, раскидав и контузив, нашпиговав осколками всех наших, там сидевших. В докторе уже даже после пары лет все так и оставалось еще, кажется, тридцать два мелких осколка.

Беда и Ильич разлетелись по отсеку, получили осколки, сильные контузии. Петруха, сидевший за рулем, пострадал меньше. От удара гранаты в броневике повышибало двери. Петруху сдуло на улицу, он зацепился ногами только за педали и так висел – головой вниз на улицу, ногами вверх – в броневике.

Машина остановилась. Движок работал, передача была включена, но ноги Петрухи до газа не доставали, да и не понимал он ничего в тот момент. Граната, пройдя через машину, взорвалась на улице. Это их спасло.

От второй гранаты четверых, оставшихся в живых, спас умирающий Михалыч.

Броневик был полон дыма, в Вовке продолжал гореть хвостовик, ребята все валялись, кого куда отбросило, что-то начало гореть, Петруха рассматривал камни на дороге, вниз головой. Машина продолжала стоять.

В последние секунды жизни Михалыч, получив страшное ранение, подался влево, в сторону своей оставшейся почти целой половины, схватил Петруху за разгрузку и втащил в салон. Петруха, еще не придя в себя и не понимая, что происходит, тупо вдарил по газам. Машина дернулась и полетела вперед. Второй выстрел гранатомета прошел рядом с кормой и взорвался обо что-то уже за пределами дороги.

Машина практически ехала сама. Вовка умер, Михалыч умирал. Петруха давил на газ. Если бы машина осталась на месте, вторая граната попала бы по недвигающемуся объекту точно в цель. Тогда бы погибли все. Михалыч спас оставшихся. Говорят, умер уже на блокпосту.

Тело отвезли в Ханкалу. Раненых – по госпиталям. Потом наши ездили забирать тела из морга, чтобы отправить домой хоронить.

Когда приехали забирать Михалыча, увидели, что его ноги босые. Любимые его берцы пропали. Омоновцы, говорят, не откладывая дела в долгий ящик, тут же поправили мозги кому надо. Через несколько минут ботинки нашлись. Домой Михалыча отправляли с ботинками.

Был ли он в них в гробу – не знаю. Мне было страшно на похоронах подходить к гробу. Вот сколько всего видел, а тут как-то страшно. Нет… не страшно, а как-то стыдно, что ли.

Михалыч потом снился. Вовку-то я знал не очень хорошо. Во сне Михалыч объяснял, мол, да не погибли мы тогда, просто была такая операция – надо было сделать так, чтобы нас считали мертвыми. А я во сне и верил ему – я же только закрытые гробы видел.

P.S. Когда писал это, бегал курить. Включил телевизор, думаю, надо немного «сбиться», хоть на пять минут слезть с темы, а то мозг кипеть начинает, тяжело это всё. Включил телевизор. Там – фильм «Живой». Ходит этот паренек, дембель после Чечни вместе со своими погибшими товарищами по городу. А их никто, кроме него, и не видит. Все думают, он сам с собой разговаривает. А эти так и ходят по городу – в маскировочных халатах, с РД, с автоматами, «мухами», рациями… Ну вот, «сбился»…

А еще во сне с Михалычем коньяк кизлярский пили. И он опять про берцы свои рассказывал, которые у него в морге в Ханкале чуть не украли. Хорошо, наши омоновцы вернули, он же ничего сделать не мог, он же умер.

Дмитрий Флорин, специально для Новой газеты - Регион

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет