События
Посадка отменяется
Правозащитник Алексей Федяров составляет ходатайства, которые пускают незаконно сляпанные уголовные дела под откос ...

Правозащитник Алексей Федяров составляет ходатайства, которые пускают незаконно сляпанные уголовные дела под откос

Пустить незаконно сляпанное уголовное дело под откос – вполне по силам известному московскому правозащитнику Алексею Федярову.

Вернувшись после трудового дня домой, он еще может всю ночь анализировать  1,5 тыс.листов какого-нибудь срочно присланного дела, а потом составить такое ходатайство, после которого вынесение обвинительного приговора по этому делу на законных основаниях невозможно. Причем делает это совершенно бесплатно.

Почему – Алексей объяснил в своих рассказе, который «Новая газета-Регион» публикует с его разрешения.

Этап.

Я смотрю на людей вокруг и вижу их.

У меня этап сегодня, объявили, я уже собран, знаю, чего ждать и знаю, что все равно будет не так, как жду.

Неизвестность и опасность дарят на время взгляд сквозь, и я вижу.

Вот Вася, ему еще неизвестно сколько томиться, следствие нынче неторопливое… Это раньше прокуратура мешала быстро расследовать, а сейчас следователи продлевают сроки по делу у своего начальника и то, что раньше расследовалось полгода, теперь нельзя заканчивать раньше, чем через год. Он, конечно, надеется на оправдательный и даже последнее время сурово уверен в нём, но когда делу уже скоро год, а обвинение особо тяжкое, а он хоть и МЧС, но полковник, взятки множественные, плюс арест, и пусть писано все криво оперативными вилами на мутной воде – какие еще нужны доказательства суду? На самом деле ни в чем он не уверен и понимает, что жена и дочь, дом, хозяйство, а он очень хозяйственный – не про него надолго. Он боится. И я не расстраиваю его своими прогнозами, они его раздражают тем, что сбываются, ну так зачем бередить. Хапнет еще и без меня. Он напоследок пытается выхватить у меня что-то по его делу, он верит в волшебное озарение системы и исправление чудовищной ошибки в отношении него – ведь надо только объяснить. Я бросаю фразы коротко, не до того, остались минуты, но он думает не о них, а о своих злых годах впереди. Он так живет, и он прав. А я уезжаю, и у меня своя правда.

Евгений – жесткий, шестой десяток, волосы – тускнеющий, но еще ёжик, руки выдают силу, глаза – ум. Недюжинный во всем. Ему не страшно. Он думает. Жена красива и беспощадно молода, трое детей, отец стар и ему не отпущено времени на долгое ожидание. Бизнес в минус, уголовное дело в плюс, что удивительного? Он знает, что выйдет. Он просчитывает варианты. Приговор уже состоялся, он нелеп и можно обжаловать, но мы знаем, что шансы около нуля – дело расследовано и «сопровождено» бывшими коллегами. В КГБ он стал подполковником, а в ФСБ – обвиняемым, затем осужденным, без права на обжалование приговора. То есть право жаловаться есть. Но приговор останется. Дураков в суде нет. Он уедет вскоре после меня, я не волнуюсь за него.

Александр, бывший начальник отряда в колонии общего режима, добрый и простой парень. Осудили за вымогательство взятки в виде бутылки коньяка у освободившегося условно-досрочно зэка. По приговору он сначала получил бутылку, а затем начал ее вымогать. Жалобу апелляционную ему я написал, писалось легко, как всегда это бывает для хороших людей, и апелляция услышала, как почти никогда не бывает для хороших людей, но переквалифицировали, убрали вымогательство, наказание снизили и режим сменили со строгого на общий, всё неплохо. А что доказательств получения взятки нет вообще, как-то забылось на радостях.

Обнимаю всех. Пошёл, зовут.

Шмон на выходе, ожидание автозака. Ожидание в автозаке. Путь на вокзал. Я не вижу, куда едем, но город чувствую, мы не на сам вокзал, что естественно, а в закуток, мимо которого я проезжал сотни раз и не обращал внимание. А сейчас меня с несколькими парнями и женщинами по одному заводят в вагон, и мы идем мимо собак со злыми глазами и вертухаев с пустыми глазами, быстро, нас подгоняют, мы – скот, даже хуже, от нас нет пользы. Город, я слышу его шум и вижу людей вдалеке и мне странно, я в городе и нет. Нас нет для людей и города, где я так долго прожил и постоянно был кому-то нужен, чему иногда раздражался, и вот его шум и запах, но я вычеркнут.

Шмон в вагоне, их много будет, этих шмонов, на каждом входе куда бы то ни было и на выходе. Делаешь все быстро и спокойно, мысль, что у тебя нет ничего своего и везде чьи-то руки, усваивается моментально, иначе не выжить.

Камера в вагоне, в «столыпине», это купе, только мест там не четыре, там вообще нет мест, там заполняемость, там по три полки с двух сторон и все это на двенадцать человек.

Решетка, как же без нее, закрашенное окно, сквозь проплешины которого я смотрю на перрон, нас прицепили к поезду. Люди идут вдоль поезда и смотрят сквозь этот вагон, смотрят сквозь нас, как раньше смотрел я, и не видят, как не видел я.

Впереди транзитные хаты в пересыльных централах, в которых по восемь шконок на три десятка человек. Забытье по очереди на час.

Шмоны, шмоны, шмоны. Туалет – три раза в сутки. Я слышу, как женщина просит вертухая вывести ее в туалет, она немолода и больна, я слышу, ЧТО он ей говорит, и КАК он смеется и больше никогда не называю конвоиров сотрудниками, это вертухаи, вертухи, это они топили печи холокоста и это о них писал Ремарк.

Зрения в «столыпине» не нужно, света нет, только мутный дежурный, а слушать нужно, и я слушаю.

Я слышу безысходность в смехе блатного, что в соседней камере, ему в Омск, на особенную «крытку» для таких, он с девяносто четвертого по тюрьмам, он в «отрицалове», и теперь из Краснодара за такую жизнь его везут для перевоспитания к медленной смерти, будут ломать, а способов много, ему еще два года и это будет страшное время.

Сочувствую, хоть и понимаю, что он сидит за что-то очень злое, но он чертовски обаятелен и все женщины, которых везут этим же вагоном, начинают с ним шутить, он просит их говорить. У него нет близких, мать умерла, жены не завел, и женщины он не видел годы, они говорят с ним, он впитывает их голос, а они останавливаются около его камеры, когда их ведут в туалет – все люди.

Женщины время от времени поют, это красиво, и даже вертухи слушают и молчат.

У них у всех страшные срока, от десяти, у всех 228.

Где-то стонет парень, жалуется на судьбу, у него спрашивают, сколько дали ему, он отвечает – семь, люди подбадривают. Он добавляет – месяцев, и люди хохочут. Потом замолкают и забывают о нем.

Мысль, что он слабый, а ты нет, подленькая, но от неё легче.

Пересылка в ИК-2 Екатеринбурга, это чистилище в центре города, в него заходят прокуроры и всякие прочие важные проверяющие, но не видят ничего, ад вечен, но, бывает, вчерашние проверяющие приезжают туда в автозаках и тогда видят, но уже поздно.

В этом аду набирают этап в Тагил, туда, где уже ждут «пряников» на зоне для бывших сотрудников, а «пряники» - это те, кто только приехал и еще мягок. Сколько бы мы не просидели на централах и чего бы не повидали на этапах, и кем бы ни были в прошлых жизнях, там мы будем «пряниками», нас будут пытаться съесть и многих съедят, но до этого еще дожить.

Мы преступники, поэтому родственники ничего о нас не знают, это запрещено: пока мы не приедем в зону, с нами нельзя связаться, эти недели мучительны для них, но кому есть дело до этих мучений.

Я проживу, и все могут это прожить, система отмеряет бед ровно по силам, это вековой опыт, она не ошибается.

Но этот ритм, перестук колес этих вагонов – то, что я буду помнить. На глазах моих останется третье веко – калька, через которую я смотрю на мир, это окно «столыпина» с проплешинами, через него я вижу простые радости и их истинную цену, вижу, как всё проходит, как проходят мимо люди, как они смотрят сквозь вагон, в котором я, в котором такие же другие и нас много, но выйти из него мы не можем – мы вычеркнутые люди в глухом вагоне с замазанными окнами.

Рисунок Веры Демьяновой

поддержать рублём «НГ Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет