Новости
«Мозг будто нагревается, включая обостренную реакцию на несправедливость»
Писатель и журналист Дмитрий Флорин откровенно рассказал «Новой газете-Регион» об отголосках Чечни
Из архива Дмитрия Флорина

Ты сражаешься за свою страну,

в тебя стреляют, а потом ты возвращаешься домой,

и тебя так встречают – и возникает вопрос:

За что ты воевал?

(Дэвид Болдаччи «Чистая правда»)

В Голливуде создано немало фильмов о проблемах ветеранов войны во Вьетнаме. Эти люди, вернувшись живыми – покалеченные или здоровые телом, но не духом, не могут найти себя в мирной жизни. Рушатся семьи, отношения с близкими изживают себя из-за вспышек жутких воспоминаний пережитого.

В России тоже есть люди, вернувшиеся из ада – их называют участниками военных действий в Чечне (слово «война» наши политики стараются не упоминать). Конфликт считают локальным, но трагические последствия в жизни его участников для них самих сравнимы с ядерным взрывом.

О том, что происходит ПОСЛЕ, «Новой газете-Регион» рассказал писатель и журналист Дмитрий Флорин.


- Дмитрий, за главу из книги «Кого воюем?» ты получил Премию им.Сахарова. В книге есть слова: «Первых поездок на войну мне хватило, чтобы понять, что это такое...». Что это было для тебя?

- Это была большая беда. Я был в Чечне в качестве бойца ОМОНа еще в 2001 году - в двух командировках по три месяца. А ровно два года назад, осенью 2016-го побывал уже в качестве журналиста и кинодокументалиста в Украине. Массированный ночной обстрел, под который мы с коллегой попали в Марьинке под Донецком, будто запустил некие файлы в моей голове. При первых выстрелах я сказал: «Знакомая музыка, не слышал ее с декабря 2001-го. Я все вспомнил». А ведь я долгие годы пытался это забыть…

- Что именно?

- Когда выключался свет в школе, где располагалась наша база, и начинался обстрел, надо было спрыгивать с нар, хватать разгрузку и оружие, впрыгивать в резиновые сапоги у входа в кубрик (сапоги одевать быстрее всего) и бежать на огневую точку отражать нападение. Мой расчет - я и товарищ Леха - с пулеметом занимал позицию в крыле здания на втором этаже. У нас была хорошо оборудованная бойница. Леха ставил пулемет в амбразуру между мешком с глиной и камнями, я занимал бойницу справа, раскладывали боеприпасы под ногами, пулеметные ленты, магазины и пачки с патронами для моего автомата, искали цель…

- Подробности могут всплыть в памяти в любой момент?

- Да, а сны – это, видимо, на всю жизнь… Прошло уже 18 лет, но они не прекратились. Снится местность, где воевали. Был как-то сон, будто я уже в нынешнее время туда вернулся, но война все идет и я спрашиваю бойцов: «Как мы тут оказались?». Ведь в этой зоне без прикрытия вертолетов и техники, без оцепления поселков армией запрещено находиться. Или снилось, что я опять стою в строю перед отправкой, и генерал зачитывает перед отрядом приказ. Родственников в сторону отогнали, священник святой водой всех обливает, и тут я вспоминаю, что давно уже вроде бы из ОМОНа ушел. Недоуменно спрашиваю кого-то рядом: «Как же опять в Чечню, я же уволился давно?». А он отвечает: «Сейчас народу не хватает, посылают даже тех, кто уволился».

Еще - будто наша группа на зачистке разбита, я бегу по селу в горах, автомата нет. Заскакиваю в какой-то поворот и понимаю, что здесь тупик. Возвращаться назад нельзя - там слышны голоса чеченцев. Меня ищут, и кто-то кричит: «Туда повернул, там его берите!». Я лезу за «аварийной» гранатой, которую таскал во внутреннем кармане на крайний случай, чтобы в плен не попасть. Ведь не только мне будет плохо, вдруг еще выкуп с родственников потребуют – и не нахожу ее. Выпала, ужас… Понимаю, что оружия нет - даже ножа. Все - попался. Сейчас со мной будут делать что хотят. И тут вдруг в голову приходит мысль - это же сон! Я же могу проснуться! Делаю некое усилие и открываю глаза. Я дома. Радуюсь, что живой. И первая мысль: «Вот они там сейчас офигевают, куда я делся!».

Пару недель назад мне снилось, что мы позицию заняли на высотке и я ору командиру: «Нас за 15 минут с горы всех перебьют!»…

- Ты вел там дневник?

- Пару раз, когда все начиналось, а в руках у меня была ручка, фиксировал происходящее – иногда все подробности, а иногда успевал в темноте наугад написать: «Опять началось…Простите меня все, если что». Писал в темноте вслепую огромными кривыми буквами под частое сердцебиением, уже начинающими дрожать руками. Однажды мы немного выпили, празднуя день рождения - весь отряд (кроме дежурной смены), и тут начался обстрел. Я как раз перед сном открыл дневник и в темноте черканул (матом): «Опять!», потом воткнул ручку в тетрадь, дернув и порвав несколько страниц. Вот только что был спокойный мирный вечер, мы посидели и расслабились с ребятами почти как дома, а тут опять.

- Какие моменты были самыми страшными?

- Обстрелы, но к ним привыкаешь. Ночные засады, когда начинается стрельба и ты вдруг понимаешь, что не знаешь, что делать. Самый страшный эпизод был, когда я не выполнил приказ - отказался стрелять, чтобы предотвратить смерть ребенка на зачистке. Просто решил, что первым стрелять не буду, и все тут. Вышло так, что в осматриваемом доме оставался малыш лет пяти - его забыли, и он с нами решил как бы в прятки поиграть. Спасли его в результате… Еще был ужас, когда солдаты с горы стреляли по гражданской машине, которую мы вот только-только осмотрели на блокпосту. Машина эта вернулась обратно: из-за руля вышел старик, с переднего правого сиденья выпал парень с ожогом от пули на голове, а на заднем сиденье умирала молодая девушка. Пуля снайпера пробила крышу машины, прошла по касательной по голове парня и - в девушку. Она скончалась у нас на глазах…

- Когда самому приходилось стрелять, что ты чувствовал?

- Как-то нас попросили поддержать огнем попавшую в бой группу разведки в ущелье. Да, я стрелял, как и все. Не видел, в кого стрелял - по координатам, но думал при этом: «А вдруг я попал в человека, у которого есть мама, папа, дети, семья… Он их любит, но так получилось, что он сейчас там, а я тут, наверху ущелья. Стреляю в лесополосу, где находится он. Я не хочу этого делать, но делаю. Почему?».

Из архива Дмитрия Флорина

- Ты отказался ехать в очередную командировку в Чечню в 2002-м…

- Да - вопреки угрозам командования, запугиванию моих родителей; вопреки тому, что у меня на глазах рвали рапорты об увольнении по собственному желанию, таинственным исчезновениям этих рапортов из разных кабинетов – мне все же удалось уйти из милиции… Но еще месяц они меня не увольняли, надеясь, что передумаю или подгоняя дату увольнения, по советской традиции, к профессиональному празднику. В результате уволили-таки 10 ноября, в День милиции - 200-летнюю годовщину МВД.

- А на реабилитацию для участников военного конфликта направляли?

- Всего раз я попал на «реабилитацию» после командировки в Чечню, и то случайно. Будучи в отпуске, зашел в отряд за каким-то бумажками. На лестнице мне попался командир, который спросил: «В отпуске никуда не собираешься? Пришли тут путевки в госпиталь ветеранов войн, санаторий на пять человек и членов их семей». Я согласился - халява…

Там все было странно, с первого дня этой недельной «реабилитации». Нас предупредили, что в санатории в основном старики, а нас будут кормить в общей столовой получше. И если старики начнут спрашивать, почему так, отвечать надо, что за нас доплачивает УВД.

Со стариками мы нормально жили… Даже как-то с нашим отрядным доктором, который был на «реабилитации» с сыном, тащили на руках по лестнице дедушку к машине Скорой. Тот, вспомнив молодость, решил ополоснуть ноги в рукомойнике, упал и сломал шейку бедра.

- Специалист-психолог с вами работал?

- Большую часть времени в роли психолога выступали боевые товарищи – на деле «реабилитация» оказалась ежедневным застольем с рассказыванием военных баек. Когда я отказывался их посещать (жена переживала), коллеги смотрели на меня косо: как же так, приехал с войны и не пьешь каждый день по потери сознания?

Лишь за пару дней до окончания курса наконец-то привезли психолога из УВД. Женщина попросила нарисовать любую картинку и разложить карточки с цветами. Обычные тесты, которые мы сдавали перед отправкой в Чечню на медкомиссии. На этом «реабилитация» и закончилась – я неслучайно пишу это слово в кавычках…

- Что с тобой происходило после такой «реабилитации»?

- Однажды, после возвращения из первой командировки в Чечню я сидел с женой во дворе на качелях. Был прекрасный вечер, мы мило разговаривали. К нам подошли два пьяных гопника и по-быдлячьи обратились ко мне: мол, сидишь тут, дай пацанам сигарету. В голове тут же всплыло, что я всего несколько дней назад находится в шаге от смерти, многое пережил - и такое обращение. Ответил грубо: «Развернулся и ушел отсюда». Гопники изумились и стали наезжать, оскорбляя и угрожая. И у меня сработала автоматика – все, чему учили на подготовках по боевым приемам борьбы. Вскочил, одному врезал в лицо, встал в стойку и приготовился драться со вторым. Началась неравная драка. Пока бился с первым, второй со спины пытался сбить меня с ног. Они перекрикивались между собой: «Вали его на землю!». А я еще был в летних тапочках, которые тут же улетели куда-то в стороны. То есть драться пришлось босиком на земле, где то и дело попадались сучки от свежеспиленных кустов, мусор, камни, осколки бутылок и прочие прелести советских дворов. Когда меня загнали к стене дома, понял, что реально могут забить до смерти. Схватил камень и пригрозил, что если сейчас не убегут, одному из них точно снесу голову. Проурчав что-то по поводу неспортивного поведения, гопники скрылись.

- Милицию не вызвали?

- Какое там! Я сам, заскочив домой, одел берцы, схватил милицейскую резиновую палку и собрался их преследовать. Остановила жена. Надо было перевести дух, успокоиться, но внутри все ревело-горело. Остановиться было сложно. Казалось, мне нанесено жуткое оскорбление и я должен за него отомстить. До Чечни я бы, наверное, ответил спокойней, стараясь не провоцировать конфликт.

- Ты анализировал происходящее?

- Пытался. Помню, придумал для себя определения, вот одно из них: «человек, потерявший после предельных психонагрузок важные схемы в голове». Эти схемы - сдержанности, укрощения злости и раздраженности - будто перегорают. Предел допустимости в своих действиях размывается.

- Какие еще были случаи?

- Несколько раз пьяную молодежь выкидывал из троллейбуса, даже когда их толпа, а я один. Однажды в ЖЭКе провел несколько часов в очереди, наблюдая, как блатные идут прямиком к руководству. Мы пришли с матерью оформлять мою ветеранскую скидку на коммуналку. А сотрудница ЖЭКа заявил, что для этого нужно подтверждение всех прописанных на жилплощади. Моя сестра, прописанная со мной у родителей, уже два года работала в Южной Корее . Я поинтересовался: «Неужели вы думаете, что сестра будет против?». В ответ сотрудница стала откровенно хамить: «Ну не знаю, вот она раскатывает себе по заграницам, пусть как хочет так и приходит. Мы по заграницам не раскатываем и на войну я вас не посылала. Почему все платят полную стоимость, а вам должны льготы давать? Сами на войну перлись, никто не заставлял». После этого помню, что стою со столом этой сотрудницы в руках – хотел бросить, но сдержался. Уходя, сильно хлопнул дверью. Льготы я так и не оформил.

- То есть идет обостренная реакция на несправедливость…

- Да, причем включается автоматически. Когда возникает острая ситуация, которую раньше мог бы стерпеть, мирно «разрулить» - в голове, лобной части, ощущается некое тепло, будто часть мозга нагревается… Появляется дикое желание что-то сломать или бросить, иногда непреодолимое. Но - без нанесения боли или повреждений людям. Знаю, что многие мои коллеги после Чечни попадают под уголовные дела и увольнения именно потому, что творят что-то во внеслужебное время. Тоже не срабатывает «предохранитель». Многие потеряли работу… С этим тяжело что-то поделать: после Чечни те самые предохранители, которые должны удерживать человека от резких поступков, уже не работают.

- Наверное, и близким приходится нелегко?

- После войны мы мучаемся сами и доставляем страдания своим любимым не потому, что мы этого хотим. Просто они рядом, вот и получают в первую очередь... А ты не можешь с этим справиться. И это доставляет еще больше страданий нам. Мы как зараженные чумой, чумой войны, и мало кто выдерживает… Эта боль, которую мы доставляем близким, страшна и незаслуженна. Это ужасно, когда ты выливаешь свою засбоившую в голове ненависть на людей, которых любишь больше всего на свете и не можешь без них жить. Мало кто может выдержать долго рядом с прокаженным. Это очень тяжело. Получать боль в обмен на любовь - зачем?

- Бывают опасные ситуации?

- Как-то утром я открыл глаза и увидел рядом незнакомого человека. Это была моя жена, а должен был быть Андрюха Комаров, который спал на нарах в Чечне рядом со мной. Незнакомый человек посмотрел на меня и спросил: «Ты чего?». Затем все было на автомате: я понял, что не связан, и если в плену, то есть возможность сбежать… Вскочил и стал искать оружие - его не было. В боевой стойке перемещался по комнате в поисках какой-то замены - чего-то тяжелого или острого. Бросил взгляд в окно и удивился: откуда там машины, троллейбусы и обычные прохожие? Ведь должны быть горы, люди в форме, техника. Это длилось недолго – может, около минуты. Потом я вспомнил, что я уже вернулся с войны. Кажется…

Я видел, что происходит после многих командировок с моими коллегами. Под первый удар всегда попадала семья. Как тогда шутили в ОМОНе: «Пришел неженатый - не женишься, женатый – разведешься». Мы все понимали, с каким огнем играем, но втайне надеялись: лично меня это не коснется. Мы же крутые спецназовцы - с таким опытом и с таким багажом пережитого… Мы же сильные, в конце-концов: что мы, какую-то психологическую хрень не преодолеем?

Я твердо намерен победить эти отголоски Чечни – ради близких…


«Таблеток от душевной боли нет»

Психолог Татьяна Федорова – о проблемах реабилитации военнослужащих:

- Когда наших ребят выводили из Чечни, я открыла в Омске Центр реабилитации военнослужащих. Он был частным, но создан при поддержке тогдашнего мэра Валерия Рощупкина. Прошла обучение в Московском военном госпитале, где углубленно занимаются проблемами реабилитации военнослужащих. К сожалению, в регионах таких специалистов не было. Часто привлекались психологи, просто окончившие педвузы, а они не знакомы с нейрофизиологией человека, не имеют представления о работе головного мозга, его реакциях на происходящее, что очень важно.

Другая проблема – медпомощь, при которой просто выписывают таблетки. Лекарства лишь блокируют клетки мозга, приглушая состояние. А это не значит, что у человека в голове ничего не происходит – просто, пока действует препарат, он этого не чувствует. А потом все по новой…

Мы же в Центре работали с подсознанием, блокируя участки, которые отвечают за агрессию и воспоминания. Обучали бывших бойцов правильно относиться к своему состоянию и жить с ним: уметь «поймать» момент, когда всплывает травмирующее воспоминание и заблокировать его. Для этого есть специальные психотехники. Членам семей объясняли, как понять, что происходит и не обострять, не усугублять ситуацию. Могу сказать, что многие действительно научились с этим жить. Пока мы живем и дышим, нет нерешаемых проблем: главное, что человек готов и хочет их решить.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет