Мнения
Гадалка
У вас нечаянная, но быстропроходящая болезнь. Восемь пик и крести...
Кино-Театр.РУ

На железнодорожных вокзалах над залами ожидания высокие купола — маленькое небко странствующих. Под таким куполом носится замотанный женский голос, снимает с насестов сонно-вялых или пьяно-оживлённых, гонит их волну за волной — вон. Но прибоем втекают новые. Свежие ещё, крутящие головами. У пассажиров большие толстые вещи и елозливые визгливые ребятишки с липкими ладошками. Высоко задрав носатые головы, ходуном проходят низкорослые смуглые мужчины. Лбами вниз, плечами кверху скользят бледные тени снулых наркоманов, никуда не едущих — отъезжающих и прибывающих внутри себя по своему собственному расписанию. Разноцветные, в жёлтых побрякушках и зубах, ворохами грязных тряпок с культями младенцев забиваются в углы у туалетов азиатские женщины. Уборочные машины, управляемые равнодушными круглобокими тётками, снимают их с места. Из-под юбок, как вши, выползают всё новые и новые дети. Все печально наблюдают за машиной, уничтожающей в их углу нагретое дынное тепло.

Вдруг я определённо увидела эту женщину. Взгляд в людном месте крутится, как рулетка: вот так взял и выпал. Соскользнул с мужчины-колобка с боталом малинового галстука и уставился точно на неё. Недолго гадать: выигрыш она или проигрыш? — сейчас выяснится. Идёт, спешит в мою сторону. Серый жакет букле, синий берет, шея замотана в похоронный лиловый батик. Верхняя часть лица — с большими глазами, фигурными бровями, нижняя — победнее: ни подбородка хорошего, ни более-менее губ. Южное полушарие лица заметно проигрывает. Возраст «ягодки опять». Садится рядом (свободных мест, правда, мало). Вздыхает (ей как-то надо начать долгий, как состав железнодорожный, разговор). Зал гудит, голос надрывается в куполе, перекрикивая тысячеголовую пассажирскую гидру, из кафе змеит сотню раз разогретым жиром. И она осторожно приступает:

— Не стесню?

Голос боязливый, осиново дрожащий. Такими голосами прижизненно оплакивают жизнь. Чем она может стеснить меня — такая же пассажирка на таком же жёстком сиденье? У неё даже нет багажа. Одна дамская плоская чёрная сумка. Не попросит последить за вещичками, бегая в туалет.

— Что вы! — без тени искренности радушничаю я.

Я перед тем хотела поставить свою трёхэтажную багажную башню на занятое ею кресло, привалиться боком и подремать наконец. Синий берет она выбрала к глазам. Зря. Он только подчеркнул, как сильно глаза выцвели. Оголил их отлив, каменистое мелководье.

— А ваш поезд скоро? — продолжает она.

— Через четыре часа,— признаюсь.— И это самый ранний в мою сторону.

Ей-то, видно, ехать не дальше ночи с такой-то сумочкой. Там явно зубная щётка, салфетки, какой-нибудь кремчик — безнадёжное средство от надёжных морщин, книжка с ладошку про любовь с понюшку.

— А я ещё не купила билета: думаю только, куда,— призналась она.

«Значит, проигрыш. Подцепила чокнутую,— вывожу я.— До пятнадцати двадцати пяти. Уйду пообедать и не вернусь».

— Какие есть варианты? — любезно уточняю.

— Никаких! Меня преследуют! — выдыхает она, зажмурившись.

«Совсем хорошо,— и я вздыхаю своими усталыми, давно бессонными серыми полушариями,— значит, мания преследования. Пора обедать. Спасенья нет».

— Я не уверена, что она не последует за мной или её там нет. Хотя где «там», даже сказать не могу,— забормотала женщина,— ведь я ещё не решилась. Я не решилась, но она уже может быть там. Заранее там быть. Как и в любом другом месте.

С виду такая нормальная женщина. И брови выщипаны ровно, и помада не кричит.

— Она уже здесь, быть может. Она везде — где бы я ни появлялась. Понимаете? Это кому хочешь надоест. Согласитесь?

— Кто «она»? — не церемонюсь я, мысленно уходя, волоча под её потускневшим синим взглядом свою сумку на малом колёсном ходу.

— Но так сразу я не могу сказать! — пугается женщина.— Я, если вы позволите, должна сначала всё объяснить. Рассказать всё по порядку.

Моё невысказанное «ну нет!» она понимает мгновенно (небезнадёжна); торопясь, лезет в пасть своей чёрной сумки и вынимает оттуда колоду карт. «Не хочет ли она, глупенькая, остановить меня, предложив наивный тур подкидного дорожного дурака?!»

— Нет-нет,— машет она отрицательно головой.

Стремительно, как я ещё никогда не видела, она тасует колоду и суёт мне.

— Левой! От себя!

Вот ещё! Она мне при-ка-зы-ва-ет. Куда делась дрожь? Я шкодливо озираюсь (кто читает, кто спит, кто мучает мобильник) и небрежно тычу в колоду пальцем.

Она кивает. И мигом раскладывает на своей плоской сумке пары карт. Пары окружают червонную даму (надо полагать, меня). Сумасшедшая произносит без малейшей задержки и сомнения:

— У вас скорая дальняя дорога в казённый дом по важному делу. Шесть пик — шесть бубен, туз крестей. Вы надеетесь на некоего влиятельного короля (он носит погоны), но он вас непременно обманет (рядом с ним валет бубен и восьмёрка). Вы собираетесь платить ему, это будет потеря денег. Девять-десять бубен — деньги средние. Тысяч десять. Вы хлопочете не ради себя — ради молодого короля. Родственник ваш. Наверное, сын. У вас нечаянная, но быстропроходящая болезнь. Восемь пик и крести. Пустое, женские дела скорей всего. Прокладки с собой? Далеко от вас есть женщина, которая о вас помнит. Она старая. Мама? От неё вам прибыль или подарок. Семёрка — подарок. У вас день рожденья скоро. Тот мужчина, что обманет вас, уйдёт из вашей жизни. Вы его когда-то любили. И были беременны от…

Я замотала головой. Голова то есть замоталась на мне. Шаркнули друг об друга полушария.

Она одним крылатым взмахом убрала карты. Мы помолчали.

— Как вас зовут? — спросила я.— У меня ничего не выйдет с этим делом? Так?

— Выйдет. Я просто недоговорила. Подумала, вам не надо…

— Надо,— призналась я.— Так как выйдет?

— Вы решите свою проблему без помощи того человека. Сами. Ваша десятка выпала. Это ваш интерес. Меня зовут Татьяна.

— Елена Владимировна,— выдала я себя.— С тем человеком в погонах было немного не так. Не совсем так… Но вы хотели что-то рассказать? («Она ведь совсем непохожа на гадалку. Те ведь все чёрные и лохматые. А эта напоминает библиотекаршу или гардеробщицу в театре. Хотя… разве я когда-нибудь видела гадалок? Цыганки уж точно не в счёт».)

…Плохо, что я не помню, кем я была сначала: парикмахером, может, или медсестрой. Может, даже учительницей начальных классов. Там было много других женщин, вот и всё. Остального не помню! Это вам смешно? Жизнь делает такие повороты, за которыми уже не видно прошлого. Очень крутые повороты. Я родила ребёнка — сына, и муж велел мне больше не работать. Он с одним человеком торговал материалами. Кажется, так. Вот это совершенно точно. Кафель, линолеум, плитка. У нас была старая квартира. Хорошая. Моего отца квартира. Он умер давно. Мама у брата. Болеет. Нельзя беспокоить. А потом мы ещё одну купили. Муж купил. Он её очень красиво отремонтировал. У нас в спальне были белые стены, шторы, а мебель тёмная, настоящее дерево. Цветы кругом. Всё просторное. Ну всё! Я занималась сыном, помогала мужу. Он просил звонить тем, кто ему должен. Сам не выносил таких разговоров. А я — всегда вежливо. Что делать, если надо платить. Потом он сказал, чтобы я учила английский язык. Записал меня на дорогие курсы. Это было надо для поездок за границу. Но мы так и не побывали… Хотя я забегаю. У нас на курсах были очень хорошие люди. Они так поддерживали меня потом. Мы занимались до обеда, с Ирой или тоже Леной, как вы, шли в кафе, в пиццерию. На углу, знаете, «Ун моменто». Такая вкусная пицца — никогда такой больше не ела. Мне всё тогда очень-очень нравилось — каждая минута жизни. Эти минуты были как круглые сверкающие бусинки. Одна за другой. Я знаю все неправильные английские глаголы. Рассказать? Как хотите… Но я до сих пор их все помню.

Потом мой муж привёл к нам домой девушку и попросил сделать кофе, как я умею делать. Растворимый кофе он не пьёт. И из кофеварки электрической не пьёт — говорит, отдаёт пластмассой. Я варю в турке. Всегда свежий. Девушка с ним пришла просто чудесная. Волосы, кожа, зубы, ногти — всё самого лучшего качества. И одета уместно: свитерок сливочный (как масло), юбка твидовая длинная — чистый шоколад. Косметика очень дорогая, незаметная. Есть же такие девушки! В них всё устроено как нельзя лучше. Каждый волосок, ноготок на своём месте. А вот мы с вами (не обижайтесь) только заготовки для женщин, сырьё. Не можем довести себя до ума: то тут торчит, то здесь висит, то прыщ вскочил, то кофта вытянулась, то лак облупился.

Пьём кофе. Муж говорит, чтобы я переезжала в нашу старую квартиру, которую он мне отдаёт (квартира эта и так моя, помните же?). А он будет жить с этой девушкой. Девушка сочувственно, мило так улыбается. Сын, объявляет муж, остаётся с отцом. Тут девушка перебивает мужа и начинает мне рассказывать, что ей рекомендовал психолог, у которого она консультировалась по поводу обращения с неродным ребёнком. Признаюсь вам, я заплакала. Разревелась как сумасшедшая. Девушка меня утешает и суёт мне визитку психолога. Предлагает даже сходить со мной. Я тогда прошу прощения. Говорю, что мне надо выйти в ванную умыться. Беру вот эту сумку в прихожей и ухожу из дома. Я тогда не знала, куда мне идти. Спустилась на второй этаж, зашла к тёте Вике — она инвалидка. Я ей продукты ношу из магазина. Тётя Вика сказала, что ей ничего не нужно. Она сериал смотрела и даже рассердилась на меня, что мешаю. Тогда я пошла в магазин. В супермаркет. Нашла там самое большое зелёное яблоко. Я люблю зелёные яблоки. Очень сочные. Подхожу к кассе, а у меня денег в сумке нет. Так стыдно. Денег совсем нет. Несколько монеток. Яблоко отнесла на место. Я всё равно бы не смогла от него откусить. Оно огромное было и всё в блестящей смазке. Женщины из магазина выходят с пакетами — лица вниз от тяжести, а я налегке в первый раз. Тогда я вернулась домой за ключом от старой квартиры. Мужа дома уже не было. Сына я накормила. Собрала сумку с вещами — самое необходимое. А ключа не нашла — всё перерыла. Он у мужа был — пришлось дождаться. Муж мне ключ вернул и предложил меня отвезти. Раз я с вещами. Денег он мне не дал. И я не попросила. Он меня отвёз, всю дорогу что-то рассказывал. Про чувства и обновление. Будто стихи читал. Переночевала в старой квартире. У нас там очень высокие потолки. Папа всегда радовался: «Не поплюёшь!» С утра начала уборку. А ничего нет. Ни порошка, ни губки. Я тогда к Ире пошла, к той, что с курсов. Она в бюро путешествий работает. Заняла у неё денег. Как попало всё рассказала. А как ещё расскажешь, если всё случилось так сумбурно? Она мне тоже советует к психологу. Вот я отмыла старую квартиру, и делать больше было нечего. Одиночество — зверь домашний, но грызёт хуже дикого. Может, вы знаете? Не говорите только о котах или кактусах! Это всё потомство, детёныши-зверёныши одиночества. Зачем плодить этого зверя? Какая разница чем — вязаными шапками, цветочными горшками, печёными пирожками или, наоборот, диетами?.. Размножатся и сожрут.

Приходили мои знакомые, Лена с Ирой, приносили пиццу. Им было интересно послушать, как меня бросил муж. Но я ничего не могла им рассказать — никаких подробностей, я просто не знала. Ира мне подсказывала: «Наверное, он тебя записал на английский, чтоб встречаться со своей девкой? Они, наверное, встречались у вас дома, на вашей кровати, пока ты сидела на курсах?» Но откуда ж я знаю! Они сами всё выяснили, представляете? И кто эта девушка… Она продавщицей оказалась в знакомом Ленином бутике. Имя её Алёна Карпенко. Всё-всё про неё рассказали. Так много, что я забыла.

Лена мне дала телефон одной женщины, которая гадает и вообще «умеет» и всё может повернуть обратно. Да ведь я сама могла гадать! Я тогда и вспомнила! Гадать умеют вообще все женщины, у нас определённо есть орган предвидения. Но чаще всего мы просто не хотим знать того, что знаем. Мы боимся знать. Ведь вы согласны со мной?! Знать — это очень нелегко. Но если решиться, остальное — дело практики. И вы бы смогли, я вас уверяю. И не только беременность и день рождения вы бы узнали, когда б решились знать много-много всего. Конечно, я гадала на мужа и Алёну. В гадании главное — задать точку отсчёта. Клиент сдвигает карты в колоде и так открывает своё будущее и прошлое — верх-низ, направо-налево. Левая часть — прошлое, правая — будущее. Дальний угол — только вероятность. Сдвинуть достаточно один раз. Хотите, я сейчас разложу карты без вашего участия, и вы увидите, что выйдет одно и то же. Вы мне передали свой ключ. Им я всегда отопру вашу судьбу. Да вы не пугайтесь — мне незачем.

А за мужа я могла сдвигать тем более — всё-таки пятнадцать лет вместе. И всегда одно и тоже: бубновая молодая дама лежит у него на сердце, червонная — замужняя — в ногах. Если фигура лежит в ногах, запомните, она уйдёт из жизни. Нет-нет, не умрёт, а уйдёт из жизни того человека, которому она выпала в ноги. Я раскладывала раз за разом — всё одно. Покупала новые колоды — одно и одно. Нет ниче го упрямее карт. Уж если они что зарядят, их не переубедишь. Потом начал падать червонный валет с восьмёркой. Это девочка! Беременность девочкой. Мальчик — валет и семь. А ведь я сама хотела родить девочку! Он мне не позволил. А ей можно. Радость у него от этого — десятка червонная так и скачет. Иногда с тузом. Это уже самая крайность и наглость — свадьба. Собираются пожениться.

Ира мне звонит и учит: «Оля! Раздень его догола! Подавай в суд!» Я сказала — Оля? Но ведь это неважно: Татьяна или Оля? Карты мне: брось, ничего не выйдет — валет пик, пустые хлопоты. Но я всё-таки спросила его о деньгах. А он: «Разве ты нетрудоспособная? Берут на иждивение калек, а ты ещё молодая (какая насмешка после того, как он ушёл к двадцатилетней!). Имущество уже поделено: тебе — квартира, мне — квартира, сыну — бизнес. Или я не прав?» Прав, конечно. Но у меня совсем не было денег. И я была должна Ире. Я заложила цепочку, серёжки — пустяки, ерунда какая-то. Ни на что не хватило. Я трудоспособная? Но куда идти, если даже не помнишь, кто ты: медсестра или парикмахер? А это, знаете, разница. Короче, если человек не работал пятнадцать лет, он уже не сможет завести будильник на шесть утра! Тянуть такому человеку нечего. Раскладываю в последний раз карты, а там прибыль — нечаянные деньги (туз пик с десяткой), но не от мужа. Вечерний гость. Думаю, поживу ещё, посмотрю. Может, сам Диавол. Ха-ха. Я и тогда смеялась. Стою у окна — фонарь подо мной голову наклонил: сверху все фонари виноватые какие-то. Хоть по башке их бей. Да разве он виноват, что вечер и душу тянет? Знаете? В груди комок: он хочет подняться, сдвинуться, но не может. И вот он тужится, тужится выйти из тебя и только ещё больше пухнет от бессилия. Все твои клетки набиты чемоданами без ручек. Пионерскими чемоданами с окованными холодными углами, которые упираются, когда их волокут наружу. Страшно подумать, что в этих чемоданах: в лучшем случае — кирпичи, в худшем — расчленённые трупы.

И точно — раздался звонок; год в эту дверь никто не звонил. Пришёл Нечаянный, Вечерний! Ну нет, не Дьявол. Куда мне! Вспомнила его: с ним мой начинал торговать линолеумом и кафелем. Андрей Николаевич. И не ошиблась. Андрей Николаевич только этот адрес и знал — пришёл, конечно, к мужу. Ругает его, ругает, кричит. Я ему объясняю ситуацию, а он снова кричит: «Не делайте из меня лоха! Вы сговорились! На тебя всё переписал!» Когда он, прооравшись, язык высунул, я сунула ему карты, чтоб сдвинул. Понятно, дела совершенно запутанные обнаруживаются. Мой муж его обманул, а другой король (старый, почтенный) грозит судом (туз пик, семь пик в углу) — вроде бы как его Андрей Николаевич в свою очередь обокрал. Карта скандальная идёт, убыточная вся. Пики, бубны, крести. Он опять кричит: «Зоя (он меня тоже вспомнил)! Не надо катать вату. Я всё это знаю. Говори мне, есть у него бумага, у мужа твоего?! На бумагу гадай!»

Бумага — это туз бубен. Но её нет. Я показываю: нет туза! Он ещё раз десять переспросил: есть ли у мужа бумага? — Да нет, нет. «Налей кофе,— говорит.— Помнится, в этом доме хорошо варили кофе». Увы, кофе у меня не было. Ничего не было. Повторяю ему, что мы расстались — другая женщина из бутика. Он дал мне немного денег («Я ж за гадание должен»).

На другой день опять пришёл. Кофе у меня уже был! Говорит: «Гадай на суд! Выиграю или нет?» Туз крести и семь крести выпали — выигрыш в суде. Андрей Николаевич подал на мужа заявление. Каждый день до суда приходил. Я тут соврала… Он у меня жил. Я раньше ни с кем. Но ничего. Он после суда ушёл. В суде он что-то выиграл (бубны такие крупные выпали) и мне хорошо заплатил. Мы с сыном в пиццерии тогда посидели, в «Ун моменто». Но ему пицца не понравилась. Он у меня мальчик избалованный. Лук вообще не ест. Я думала, он больше обо мне переживать будет. Нет… Это, наверное, из-за психолога, что Алёну Карпенко научил. Сейчас психологи, знаете, появились профессиональные. Раньше не было. Все бегали к дилетантке-маме. Но мама у брата. Я говорила уже? — болеет. Её нельзя беспокоить. Нервное что-то.

Андрей Николаевич ушёл — пропал совершенно, а потом позвонила женщина. Сказала, что от Андрея, просила погадать. Приехала ко мне. Шуба, бриллианты — как положено у них. Всё накладное: ресницы, ногти, волосы, грудь. Вся, как бубен, натянута. В телефоне «Малинки-блондинки» чирикают. А всё ж из-под тридцати — неразменный полтинник. Развалилась на диване — карты некуда кинуть. Пожалуйста — ей любовник изменяет (бубновый король, неженатый, блондинчик молоденький)! И болезнь у неё серьёзная: восемь, девять пик — надолго, значит. Не верит: я, говорит, сто процентов в нём — и в тренажёрном зале молодых запариваю. Денег много дала, ей Андрей Николаевич сказал, сколько я беру. Через неделю перезвонила, сказала, что премию мне завезёт — выследила своего молодца. Накрыла, когда он кверху попой наяривал. А она ему квартиру снимала, за учёбу платила. Я её избавила, получается, от неоправданных расходов. Потом она ещё раз была. Уже попросту. Без шубы. Гадала на здоровье. Здоровья ей не прибавилось нисколько. Кажется, она в Германию лечиться поехала. Не было её больше. Я так, для интереса, кинула на неё: дорога, казённый дом, дама пик.

Дама пик — это зло. Самая плохая карта. К тому же она всегда прячется. Она подлая, подлая, ужасно подлая…

Женщина обернулась, глянула по сторонам. Испуг выбелил её и без того слабоокрашенное лицо. Кого она увидала? Снова вытащила карты — руки её тряслись. Разложила на сумке. И ткнула в центр их:

— Вот она.

В центре, в веере из пяти карт, торчала чёрная дама еврейской наружности. Женщина закрыла веер, смела карты в сумку.

…Через полмесяца я уже не могла принять всех желающих. Записывала на неделю, на две, три вперёд. Сначала гадала всем и по любым вопросам: долги, суды, недостачи, кражи, пропажи, покупка машины. Но это всё мужские вопросы. Неинтересные. Я их постепенно отвадила. Держала нескольких солидных клиентов ради денег, а в основном гадала женщинам. Я им хотела помочь, остеречь, спасти их, в конце концов, хотела. Ведь у каждой рядом дама пик. У каждой! И безо всяких особых причин. Юбку ты новую купила (сидит эта несчастная юбка), стрижку модную сделала (и не уродует), муж подарил безделушку (хвастайся больше) — дамой пик становятся от малейшего пустяка! Только была вашей соседкой, подружкой, сестрой даже, и вот она — дама пик, женский дьявол. Свекрови, начальницы, бывшие жёны — она, она, всё она. Желает вам зла. Вырабатывает зло, как электростанция ток. Каждая её мысль — пожелание вам зла. Зло как червь точит вашу жизнь, сосёт её соки. Я раскрывала женщинам глаза, объясняла, почему у них всё валится из рук, почему нет сил, почему снятся дурные сны. Эта дама часто приходит во сне. Ни разу не видели? — ну как же! — женщина, отворачивающая лицо. Нижнюю часть только и видно. Она смеётся и отворачивает лицо. А некоторые, не поверите, приходят в своём истинном обличье — самые наглые. Её надо крепко ударить по её наглому лицу, тогда вы её победите. Но женщины не могут. Ни одна из моих клиенток не смогла. Все они в своих снах — как пустые целлулоидные куклы или мягкие игрушки, набитые синтепоном. Валятся по сторонам. Не могут стоять. Такое бессилие, даже стыдно.

Не поверите, у меня появилось много денег. Никогда столько не было, даже у мужа я столько не видела. Хотя он мне и не показывал. Но я скажу вам честно: даже если бы мне не платили, я бы всё равно гадала. Села бы на остановке, у магазина или на вокзале, как здесь, и гадала. Это моё призвание. Я больше чем врач, я избавляю людей от их иллюзий и страхов. Я даю имя их беспокойству. Подсказываю, кто их настоящий враг. Указываю выход. Дарю надежду. У меня, видите, очень благородное дело. С одиночеством, как вы поняли, покончено. Я всем теперь нужна. У меня нет свободной минуты. Всегда надо быть в курсе дел моих клиенток. Ведь и Та не дремлет…

Женщина в синем берете вновь осмотрела зал. Спина её натянулась и выгнулась. Она сейчас была как собака пограничника. И я почувствовала себя такой же псиной. Я тоже оглядела зал. Роение людей — ничего необычного. Моя собеседница, снова согнувшись, достала карты. Разложила на сумке. Представила:

— Маша. Это моя постоянная клиентка. Её дама пик — вот она, на сердце,— бывшая жена мужа (обе они — бывшие жёны, казалось бы!..). Очень сильное зло. Пики и крести. Крести могущественны, и притом всё скрывают. Семь пик — слёзы. Бедная моя девочка. А вот, посмотрите, рядом бубновый король. Свободный и благородный мужчина. С девяткой червей. Это его любовь. Я даже видела его — он привозил ко мне Машу, когда её «Мазду» красили. Сослуживец. Женат не был. Немножко плешивый и чуть-чуть шепелявит. Почти незаметно. Могли бы быть счастливы. Но всё уже так испорчено. Пиковой нет противодействия (бывает, какая-нибудь карта «уводит» — нейтрализует). Значит, эта мерзавка остаётся при ней. Бедная моя девочка. Так каждый день. А сегодня ещё и неприятность в дороге. Она так гоняет! Позвоню ей потом. Разве я могу их бросить? Хоть это становится опасно. Дама поняла, что я ей мешаю. Да, пиковая — это всё разные женщины, но изо всех них состоит одна. Она существует.

Что? Вы хотите знать, как у меня с мужем? Прекрасно! Могу хоть сейчас. Секундочку. Наш муж. Вот он. Червончик мой золотой. Иди к маме. Где твоё обновление и «настоящая любовь»? — ах, вот она. Больна, бедняжка. Никаких червонных валетов ни с восьмёрками, ни с семёрками — пуста, как коробочка. Восьмёрка пик. Я-то знаю. Наш муж стал совсем бедненький. Опять у него убыток. Пустые хлопоты. Дальняя и безрезультатная дорога — шестёрка крестовая. Ну, пусть проветрится. Пусть его козочка поскучает. Хоть она и не поймёт в её-то состоянии. Ну, это отдельный разговор…

…Как-то вот так раскладываю на него. А у него бумага из казённого дома дурная: туз бубен и чёрная девять, четыре валета — много-много хлопот. А, думаю, позвоню. Сколько, спрашиваю, родной, тебе занять? Как ты верно заметил, я могу зарабатывать. А вот ты плохо управляешься с бизнесом нашего сына. Наверное, это ты калека. И что он, думаете, сделал? Он подкараулил меня в подъезде. Он меня душил, говорил, что из-за меня его продавщица потеряла ребёнка. Дескать, я её напугала. Потом, конечно, извинялся. И деньги взял! Пустяки взял. На бензин. У него, видите ли, бензин закончился. Только вот где была его машина?!

Что вы! Не пугала я его Алёну. Я же не дурочка какая-нибудь. Да и чего там было пугаться? Он мне рассказал: она поднималась в нашем подъезде по лестнице (лифт не работал), а сверху по ступенькам покатился ребёнок, завёрнутый в пелёнки. Катится, головкой бьётся. И прямо на неё. Понятно, кукла. Пупс такой большой (она показала руками). За четыреста рублей. Дети какие-нибудь играли и уронили. Маленькие девочки вполне могли уронить. Они любят играть с такими пупсами, чтоб был как настоящий ребёнок. Они же его и запеленали. Света на лестнице мало, вот Алёна и испугалась. Эти девушки после психологов становятся такие нервные. Психологи им психику расшатали. Она моему мужу сказала, будто ей сверху крикнули: «Так и ты скинешь!» Ха-ха. Я смеюсь, я и тогда смеялась. Ну кому надо ей кричать? Мне — тем более не надо…

Алёна Карпенко, кстати, на свою прежнюю работу вышла. В «Монте-Карло». Это её бутик так называется. Мне Лена сразу сообщила. Она там неподалёку, в департаменте природы какой-то. Мимо ходит. Кофту разглядывала, а из-за кофты — ба, знакомые все лица! Ну, бледненькая. Похудела. Смотрится всё ж хорошо. Я — бегом туда, платье покупать. Меня как раз одна клиентка к ней на дом пригласила погадать. Судья. И все подруги её — судьи или жёны судей. За один такой вечер можно на шубу заработать.

И что вы думаете? — зря в этот бутик сходила! Ничего там хорошего не было. Ни одной стоящей вещи. Всё какое-то убогое. С рынка, не иначе. На рынке покупают задёшево. Стирают, гладят, нитки обкусывают. И вот тебе уже бутик! «Монте-Карло». Алёна эта — ни бе ни ме. Размеры путает. Одно платье по два раза подаёт. Хоть к психологу её отправляй. Чтоб он её проконсультировал по поводу обслуживания бывших жён. Платья я нигде не купила в тот день. Пошла в чём-то простом. Палантин у меня, правда, красивый был. Узор огурцами и кисти. Целый вечер гадала — язык пересох. У всех молодые любовники, ну и, понятно, измены. Мужья тоже гуляют. Судьи, а в глаза заглядывают, трясутся все. На меня как на бога смотрят. Да все так смотрят. До чего люди хотят знать свою ничтожную судьбёшку. Один судья попросил погадать — у него дело было на следующий день назначено, а он его даже не читал. Так он хотел знать, виновен или нет подсудимый, а то у него всё ж нехорошо на душе было. Обрадовался, что виновен. Камень я с его души сняла. Неравнодушный всё-таки человек. Телефон мой попросил. Да я всем дала телефон, они мне своих надавали. Я всегда даю телефон. Я так люблю, когда звонят и говорят: «Потрясающе! Всё сбылось!» Это как аплодисменты артисту. Слабость моя. Ну, конечно, возникают ещё вопросы. Новеньким клиенткам назначаю встречу, а старые мне доверяют. Позвонят: «Риммуля, скинь на меня!» Не вопрос. Все всегда рассчитываются.

Но я недорассказала! Меня домой шофёр судьи отвёз, того, что один насчёт работы спрашивал. Поздно уже было. Я обычно боюсь по ночам ходить. Но тут к самому подъезду подвезли. Нет же, опять оказался муж! Опять в подъезде муж! Опять бросается как дикий! Трясёт меня. Орёт. Как бич какой-то или маньяк. Сосед высунулся. «Простите,— говорю,— муж выпил». Тот нас знает сто лет — дверью хлопнул, и всё. Веду к себе. Он чего-то там подвывает. И что вы думаете? — Алёна Карпенко сделала из колготок петлю и где-то там в примерочной повисла. Нет-нет — спасли. Всё-таки бутик, люди ходят. «Монте-Карло!» Хозяйка Алёнина мужу объяснила, что Алёна в колготках запуталась, когда товар разбирала. Хотела, дескать, чулок манекену на ножку натянуть, а натянула по ошибке себе на шейку. Ха-ха! Не могу я, простите… Так смешно. Я и тогда смеялась. Но хозяйке зачем проблемы? А ведь я гадала на Алёну, прежде чем в этот «Монте-Карло» идти. Девять пик, семёрка, дама — действительно, хоть вешайся, и была там ещё маленькая шестёрочка бубен. Она должна была это всё ускорить. Но, наоборот, спасла. Здесь мне надо было насторожиться.

Уж не подумали ли вы, что выпавшая Алёне дама пик — это я? Подумали-подумали! Что вы! — я сама жертва. Мужу это тоже было не объяснить. Орёт: «Ты была! Ты была там! Ты была там!» Клянётся, что так этот случай не оставит. Напишет заявление в милицию, доведёт дело до суда. Я, чтоб помочь ему, вытаскиваю подряд визитки, что мне в этот вечер надавали. Выбирай, предлагаю ему, судью. Лучше всего вот этого — Анатолия Григорьевича. Он человек честный, вникает. Ему не всё равно: виноват — не виноват человек. Муж визитку порвал. Маньяк точно. Потом мы с ним кофе выпили. Он говорит: «Ну, раз ты такая специалистка оказалась, погадай, как там с ней — обойдётся или на мозги повлияет?»

Хотела я ему сказать, что влиять там не на что: какие могут быть мозги у двадцатилетней продавщицы? Но промолчала. Погадала. Сказала, что не обойдётся. Он как стукнет кулаками по столу, как прыгнет! «Это,— говорит,— мы ещё посмотрим. Я для неё всё сделаю!»

Между прочим, не обошлось. Видели же только что? — пуста и болезнь. Зря он подпрыгивал. Сейчас она с ним: он ей няньку нанял (всем говорит, что помощница по хозяйству), но я-то знаю, что дорожка ей падает в дом казённый. Хотя они мне, честное слово, уже надоели. Я и гадать на них бросила. Произошли гораздо более страшные вещи. И, клянусь вам, не по моей вине. Я всегда была только жертва. Сами же видите…

Татьяна, Оля, Зоя или Риммуля замолчала — шмыгнула внутрь себя и плотно прикрыла дверцу. Видно, она там, внутри себя, приводила в порядок новый рассказ, расставляла по местам события, передвигала тяжёлые диваны обстоятельств, рассовывала по ящикам мелкие, ненужные факты.

…Как-то мне позвонила молоденькая девушка — голосок по телефону был такой овечий, детский. Просила погадать ей срочно-пресрочно, обещала заплатить в два раза больше, но только чтоб срочно-срочно. В сессию студентки часто звонят — но я всегда отказываю, советую читать учебники. А тут вроде и не сессия. Говорю ей, что всё расписано, что я уезжаю вечером (меня пригласили на дачу знакомые. Проблемы у них, я уже знала, были скучные: деньги, партнёры, новый бизнес, но какая там баня!). Так она заплакала. Сколько раз себе приказывала никого не жалеть — себе дороже. Нет, не могу. Поставила ей условие, чтоб как можно быстрее явилась. Она тут как тут — звонила уже от порога дома. Смотрю — Алёнина копия: беленькая, гладенькая, пальчики перебирает. Но ещё моложе.

Совсем девочка, если умыть. Даже прыщик на щёчке — как розовый бутон, не портит. Зовут Снежана. Редкое имя. Гадать хочет на себя и на любимого. Куча мала ей выпала. Она мальчика любит, мальчик любит даму крестовую — та старше его намного. Саму эту Снежану ещё один издалека любит — письма шлёт. Да и первый мальчик, что с крестовой изменяет, к ней тоже с чувствами какими-то сложными. Не поймёшь теперь эту молодёжь. Спят с кем попало, любят всех одновременно. Девочка моя всё это серьёзно выслушала и поучает: «Но ведь у тёмного короля с крестовой дамой чисто дружеские отношения. Ведь он не может её любить. Ей уже тридцать четыре года! Она преподаватель и замужем! Он мне сам говорил: она — интересный человек и ничего больше. Зачем всё сводить к физиологии? Есть же и другие связи. Духовные. Или вы их исключаете? Или ваши карты не отличают одно от другого?»

Мне так смешно тут стало. Звоните, говорю, барышня, вашему тёмному королю, пусть назовёт какое-нибудь число от одного до тридцати шести. Она при мне звонит. Он ей называет тринадцать. Оба ещё похихикали. Сдвигаю тринадцать карт. Сверху на короля ложится крестовая дама. На сердце, конечно, ложится. Но девочка моя так разволновалась! «А что такое червонная восемь?» — спрашивает.

Я ей объясняю, что это любовная постель. Но если ей приятнее, пусть будет духовная связь. Очень даже просто. Духовная, и всё.

Двойную плату я с неё брать не стала: откуда у таких малявок деньги? (Если они, конечно, не общаются с мужчинами за сорок. Но тут непохоже было.) Дала ей номер телефона — визитку свою. Я уже заранее слышала, как эта хорошенькая маленькая отличница рассказывает подробности с места любовного преступления. Я была уверена: она тут же ринется брать его врасплох. Такие девочки всё всегда доводят до конца. Домашние задания у таких девочек всегда выполнены. «Почему вас Снежаной назвали? Разве есть такое имя?» — не удержалась, спросила у неё, так это имя меня заинтересовало. Она поморщилась (надоели ей, видно, с этим вопросом), потом сказала всё-таки: «Когда я родилась, шёл снег, такого снега не было в том месте сто лет. Я родилась на юге. А здесь очень холодно».

Она, правда, так съёжилась вся, пальчики свои сцепила, чтоб не возились. Мне её жалко стало. Немножко больно, конечно, но ведь на пользу. Ведь я её спасла! Не будет выглядеть дурочкой. Хуже было б, если б она вышла замуж за этого молодого кобеля, нарожала ему детей, а он бы всю жизнь духовными связями развлекался…

Женщина ослабила на шее шарфик, будто он её душил — для продолжения рассказа ей требовалось больше воздуха.

…На даче мы так хорошо посидели. Парились в бане. Такой запах от веника и смолы! А потом сразу на улицу — ах! Вот тогда только и понимаешь, что значит дышать. Снег пошёл как раз — клочьями, хлопьями, как сливки взбитые. Там фонарь у них во дворе. Так под фонарём снег ещё красивее — будто он там в кино снимается. Я так блаженно уснула — как никогда. Но вот почему-то не отключила телефон! Забыла…

Утром, часов в девять (но темно было совершенно — я помню, как растопыривала глаза), позвонила женщина. Она кричит, кричит, а я понять ничего не могу. И женщину я эту не знаю. Не могу вспомнить, когда ей гадала. Она просто надрывается: «Снежка… Снежка!!!» Ну, кое-как поняла я её… И то не всё. Девочка покончила с собой — отравилась таблетками. Мама (это она звонила) нашла у неё мой телефон, визитку мою (я недавно заказала). Глупости, конечно, там понаписаны — сами понимаете, для рекламы. Мама поняла, что дочь была у гадалки и с этим всё связано. Она пообещала меня посадить за доведение до самоубийства, а если не получится, просто убить. У неё была одна вот эта дочь. Умница, красавица, ласковая! Все её обожали, мальчик её боготворил. А я залезла в эту чудесную жизнь своими грязными ручищами, всё разворотила. Снежка растаяла, этот беленький, чистый комочек счастья. Я честно пыталась рассказать, как всё было. Мальчик изменял — я уверена, готова подтвердить хоть под пыткой. «Будет тебе пытка, всё тебе будет!» — она отключилась.

Я так долго плакала, перестала только от усталости, могла бы — плакала бы ещё и ещё. У меня карты от слёз все мокрые были. А ничего уже не поправить. Ни одной карты не остаётся при фигуре — умер человек. Потом во мне как взрыв бабахнул — я же гадала этой Снежане накануне! И ничего такого не было. Я бы увидела. Значит, она наврала мне? Женщина, что звонила, обманула. Она всё врёт! Но передо мной лежала одна карта — беленькая дама. Одна! Как это было всё понимать?! Неужели карты подвели меня, когда я гадала этой девочке?! Или они обманывают меня сейчас?! Вот что самое страшное, оказывается: они могут обманывать. Значит, и мальчик не изменял? Я вытащила его и сдвинула тринадцать (глупые дети!) карт. У него на сердце лежала… бубновая дама… мёртвая. Я дальше смотреть не стала.

Я в те дни стала бояться снега. Он тогда всё шёл и шёл. Как будто это Снежкина душа с неба сыпалась, отвергнутая. Самоубийц на небо не берут, знаете? И пока не могу, как снег, на улицу выйти. Кажется, снег отдаёт её духами (от неё в тот раз такими острыми, холодными духами пахло — как роса на траве) и специально в рот, в нос, в глаза лезет.

Я всё-таки позвонила тому судье, Анатолию Григорьевичу. Он научил меня, что говорить, если будут вызывать. Но никто не вызывал. Наверное, она записку оставила, что-то объяснила. Я гадала на письмо. Выходило — оставила. Сразу по ней было видно: аккуратная, серьёзная девушка.

Но как я могла не увидеть тогда на картах самого главного, как?! Всё не могу с этим смириться. Знаете, у меня нет другого ответа, кроме вот этого: Она мне руку сбила. Она оказалась сильнее. Прежней уверенности, лёгкости уже не будет. Хотя я тысячу раз после этого гадала — падало верно, верно, верно (сами же видели), а всё-таки прежнего не вернёшь. Я вам признаюсь…

Женщина наклонила ко мне бледное лицо, от шарфика запахло прелыми осенними листьями, и прошептала:

— Я боюсь. Я боюсь.

И правда — теперь она была ещё бледнее. Вот-вот, казалось, с её лица посыплется мука или снег, пахнущий беленькой мёртвой девочкой.

…Как-то захожу в магазин. Опять, кстати, за яблоками. Наклоняюсь, выбираю. А за спиной Она мне говорит: «И ты думаешь, на этом всё закончилось? Напрасно, на-а-апрасно». Яблоко из руки выронила — боюсь оглянуться. Так и вышла порожняком.

— Может, это вас не касалось? Может, просто обрывок какого-то чужого разговора? — усомнилась я в серьёзности такой угрозы.

— Да нет же! — обиделась гадалка,— Это было сказано точно мне. Потом ещё в автобусе она сказала: «Я к тебе скоро приду». Потом на улице в спину крикнула: «Сдохни!»

— Ну, это уже мог кто угодно кому угодно сказать!

— Нет! — взвизгнула она.— Нет! Мне надо уехать…

— С чего вы взяли, что девушка, которая к вам обращалась, покончила с собой? Вы её видели в гробу? К вам даже из милиции никто не приходил. Ну позвонила какая-то женщина. Так, может, специально? Может, какая-нибудь ваша конкурентка, чтоб вас из колеи выбить? Сейчас все гадают — популярный бизнес. Карты же вам не показали, что девушка покончит с собой? А все эти фразы — плод вашего воображения,— я чуть не добавила: «расстроенного».

Любой на моём месте сказал бы ей то же самое. Тем более до моего поезда оставалось уже полтора часа. И я ещё не обедала.

— Но потом-то мне выпало, что её нет! — затрясла беретом гадалка.

— А может, её и не было никогда. Не было девушки Снежаны. Была девушка Лена, Света, Даша, Маша, которую попросили задурить вам голову. А Снежаны не было и нет.

Собеседница моя сунула было руку за картами, но отдёрнула поспешно. Помотала головой:

— Я видела её мальчика с крестовой дамой. На остановке университета стоял темноволосый парень, и с ним молодая женщина. Он ей что-то рассказывал, а она смахнула ему волосы со лба. Он вдруг передёрнулся весь и крикнул на неё: «Не делай, как Снежка!» Не как Лена, Света, Даша… Он крикнул: «Не делай, как Снежка!».

Я пожала плечами. Она, согнувшись как при боли в животе, молчала. Я встала, сказала:

— Удачи вам, всего хорошего, не отчаивайтесь, всё наладится. Не казните себя, вы ни в чём не виноваты. Приятно было познакомиться, хоть я и не Елена Владимировна. Но мне пора.— И покатила свою сумку прочь. И даже не оглянулась.

И даже не оглянулась. Никто не оглядывается. Не смотрит. Не может выслушать и понять. Никто не может. Я каждый день хожу на вокзал. Представляю, с кем бы я могла заговорить и что бы я тогда рассказала. Сегодня я представляла, как разговариваю вон с той уходящей женщиной. Она долго сидела возле меня. А теперь вот ушла. Интересно, что она обо мне подумала? Я честно представила, как бы выглядела в её глазах: немолодая, некрасивая, глаза поблёкшие, берет уродский — короче, сумасшедшая. Я себя не выгораживала, ведь так? Всё-таки эта женщина показалась мне доброй, это была точно не Она. Надо было решиться и всё ей рассказать. Кому-то надо всё рассказать. Но кому?! Здесь столько людей — можно ошибиться. Я, надо признаться, плохо разбираюсь в людях. И берет этот синий правда мне не к лицу.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет