Мнения
Гриб
Василий Иванович происходил из партийных начальников, привык к шляпе, трибунам и подчинению молодых аппаратчиц
Изображение из открытого источника

От Василия Ивановича я обычно пряталась за холодильником в бытовке. Туда он не заходил, он не знал, где кончается извилистая редакция. Но зорко проглядывал все кабинеты – не болтаюсь ли я у коллег.

Наш редактор, демократичный алкоголик, отлично видел из своего углового кабинета все подступы к редакции, заметив Василия Ивановича, он подавал звуковой сигнал: «Ахтунг! Гриб идет!».

Коротенький, полнотелый, в широкополой шляпе Василий Иванович Лазуто действительно был похож на гриб. На съедобный гриб, и это было ложное впечатление, поскольку Василия Ивановича недолюбливали. Он происходил из партийных начальников, привык к шляпе, трибунам и подчинению молодых женщин-аппаратчиц. Дабы скрасить активную старость бюджетным щедрым рублём, Грибу дали должность директора районного музея. Он принял назначение снисходительно – чин директора его несколько примирил с мелким местом.

Музей в момент вступления Лазуто в должность представлял собой две комнаты в 40 квадратов, где пузырились 6 самоваров, ржавел старый утюг, пылился архив, куда сам черт не заглядывал, и ютились канцелярские стул со столом. Оказавшись на вверенных ему квадратах музея, Василий Иванович не занял праздно стул, не сунул в ящик стола потайную страстишку: поллитровку или вязание, как все его предшественники(-цы), но задумался, почесывая шляпу.

Государственным умом своим он смекнул, что музей – это не тупик, а новая карьерная лестница. Не ленись только шагать. Вот и шагал Василий Иванович ни свет ни заря к нам в редакцию, спеша поделиться очередной сенсацией, извлечённой из архива, куда он всё-таки заглянул, или размышлениями о значении и роли музея в жизни односельчан.

Вот тогда и раздавался крик «Ахтунг», я мчалась в укрытие. Вскоре Лазуто перешел на полное самообслуживание – повадился приносить готовые статьи секретарше Люсе как нормальное входящее.

Писал Гриб даже больше, чем говорил, и страшно обижался на исправления и сокращения. Он был еще какой грамотный! И его дочка работала учительницей в областном центре.

Гриб писал: одна в нашем районе великая ценность – музей, вот только помещение маловато, и финансирование тоже недостаточное. Ему, наконец, начали отвечать, раз затронул за живое – за финансирование. А что у вас в музее есть? Что там за Эрмитаж у вас, что ему вдруг финансирование понадобилось? – прямо так вот остро поставили вопрос. И тогда Лазуто позвал руководителей и меня от газеты, чтобы представить нам обновлённым им музей.

Фото автора

Перемены были колоссальные. Посреди большей комнаты стоял стол, на котором пузатились все 6 самоваров. На стенах не было чистого места – стены были сплошь увешаны героями. В скромном нашем районе, который вобрал в пору затопления район соседний, одних Героев Советского Союза оказалось 15 человек, а уж героев труда – без счета. Всех их Василий Иванович «оформил»: прилепил на лист ватмана фотографию и красивым завитушным своим почерком описал геройский путь каждого.

Все без исключения биографии начинались словами: «Родился герой в простой крестьянской семье, рано познал тяжелый крестьянский труд». Были и другие совпадения. Но Василий Иванович хоть и пользовался штампом, труд проделал колоссальный. Стены музея выглядели как одна огромная стенгазета, места действительно не хватало.

«Разве это дело? – рассуждал Гриб, – надо в рамочках, под стеклом, и чтоб на каждом доме висело!» Недрогнувшей рукой он подсунул смету. Подписали только на Героев Союза: 15 табличек под стеклом, с портретами, писаными маслом. На масле Лазуто особенно настаивал, фотография, по его представлению, не несла в себе столько уважения и восхищения, сколько портрет маслом (пусть даже и писаный с этой же фотографии).

Масло ровняло нашего героя-танкиста Кузмичева с Наполеоном, не меньше. Да и стоило дороже. Пятнадцать портретов маслом должен был написать Богомаз – художник-оформитель дома культуры. Караулить его взялся сам Василий Иванович, за что справедливо отстегнул треть гонорара. Не карауль Гриб Богомаза, не видать бы потомкам героев в масле. Неуправляемый Богомаз пил, а потом долго «восстанавливал руку», чтоб не дрожала.

Богомазом его прозвали после того, как он батюшке нашему иконы предъявил собственного письма и понимания. Батюшка его выгнал, потом неделю замаливал грех невоздержанности и гнева адского.

Никто у нас тогда еще не знал, что Богомаз из психушки. Ну, приехал мужик бородатый, занял избушку в огороде у деда замшелого. Если бы батюшка не раскричался о мазне богохульной, не было б у Богомаза никакого наименования. Богомазу его прозвище понравилось. Мне моя городская подруга рассказала: у них в магазине висели картины какого-то Богомаза. Кажется, ее хозяин нашему психу приятель – устроил в своем компьютерном салоне что-то типа выставки. И покупали люди.

Я тут же возгорелась о нем написать. Богомаз на мое «здрасьте, из редакции» прогнусил: «Чем обязан?!» Была на нем какая-то рвань и борода. Он перекладывал с места на место предметы обихода. Меня это тоже заразило. Вдруг в руках оказалась книга «Печное дело», потом деревянный корень, банка лака. Попросила его показать картины. Он без куражей показал одну за другой штук десять.

Вот, что я запомнила. Картина «Одиночество»: белая пустая комната, в углу, лицом к стене, сильно наклонившись, сидит человек. Из той же серии: мужчина играет в шашки с ангелом (полупрозрачный), стоит бутылка ростом с ангела, два стакана. Картина «Балайка» (железнодорожный поселок): вдоль высокого, на вид концлагерного забора идет маленький согнутый человечек, поверх забора торчат огромные собачьи морды. Картина «Лиза Мо.»: женщина держит за веревочку красный воздушный шар. В шаре – человеческий плод.

Богомаз показал и несколько икон из тех, что так возбудили отца Игната. «Иисус во чреве»: сильно беременная Богоматерь со светящимся животом. «По воде»: Иисус, высоко задрав подол, идет по воде и хохочет. Тут я не утерпела, спросила отчего. Богомаз кротко пояснил, что рыбки, тычась в ноги, щекочут ему ступни (по-моему, он надо мной издевался). К этому моменту я уже знала, что статьи не будет.

На картине «Начало» в яркой голубизне летали яйца с крылышками, на зеленой поляне, задрав на яйца голову, сидел опять-таки маленький яично-лысый человек. Богомаз упредил мой вопрос: «Я считаю, сначала появилось яйцо, потом – курица. А вы как думаете?». Я с ним согласилась. Поблагодарила. Заняла ему по его просьбе пятьдесят рублей. И ушла, унося на спине его прилипшую как банный лист ухмылку и два незаданных вопроса: как его фамилия и от чего его лечили? Фамилия его оказалась говорящей – Безъязыков, а сам он со временем оказался в ДК по острой нужде в оформителе задников.

Летом, в пору культурного затишья, Богомаз был откомандирован в музей к Грибу. В среднем на портрет героя уходил один рабочий день. Рука мастера Безъязыкова не дрожала, Лазуто сидел рядом, веля то загустить брови, то расширить подбородок, то поднять лоб. Неудивительно, что герои получились близнецами. И улыбались они одинаково, как Джоконды – таинственно и неуловимо. Гриб остался доволен. Сорвавшийся с цепи ответственного заказа Богомаз устремился вприпрыжку в запой.

Водружение первой памятной доски с портретом героя Кузмичева на дом номер один улицы Кузмичева состоялось в первых числах сентября. Присутствовали параллель шестых классов: А, Б и В, мэр, военком с коллективом райвоенкомата, я с фотоаппаратом, Гриб с дрожащим Богомазом и владельцы строения номер один на улице Кузмичева.

Мэру так понравилась торжественная церемония прикрепления доски, что он назвал её «нашим священным долгом». Шестиклассники прослушали рассказ о подвиге танкиста Кузмичева, а хозяева дома Вряскины – наставление от Гриба, как ухаживать за табличкой: протирать стекло и подкрашивать рамочку. Лазуто не забыл и припугнуть: доска – собственность районного музея, цена ее большая, следить, глаз не спуская. В газете вышла статья, текст которой Гриб скупо одобрил. Не понравилось ему только фото: слишком много места на нем занимали мэр с военкомом, теснившие друг друга животами.

Сбой случился на четвертом герое – летчике-истребителе Макушкине. Ничто не предвещало беды. Макушкин был точно наш, не из затопленных. Улица в честь его появилась еще тридцать лет назад и уже успела из окраинной стать одной из центральных. Библиотека имела целую подборку книг, посвящённых Макушкину и его подвигу. В пионерские времена имя Макушкина носили отряды и дружины наших школ.

За неделю до запланированной церемонии водружения Лазуто явился по адресу улица Макушкина, дом номер один дать распоряжения хозяевам усадьбы. По регламенту должны были они подновить фасад, вымыть окна, побелить или покрасить палисадник и расчистить площадку для сотни человек гостей.

При виде домостроения Гриб ахнул: дом номер один был недостоин принять на грудь фасада ценную памятную доску с портретом героя, писаным маслом. Дом оказался покривившейся избушкой: ставни были не крашены, трещины в оконных стёклах заклеены скотчем, ломаный шифер на крыше держался вопреки законам гравитации. Вместо цветочков-ноготочков в палисаднике росла одичавшая малина. Дальше больше. Гриб познакомился с хозяином.

Серёга Дудин – парниша лет тридцати, рано полысевший, но густо заросший щетиной – волосы его словно переехали сверху вниз, встретил директора музея безмятежной усмешкой и на сообщение о запланированной церемонии ответил возмутительным «на хер надо». Василий Иванович заставил его прослушать рассказ о подвиге Макушкина, мало, впрочем, повлиявший на настроение Дудина. Серёга пучил глаза и сплевывал вбок. Благоустраивать усадьбу он категорически отказался. Гриб оставил Дудина подумать, а сам решил тем временем применить против Серёги самое эффективное по деревенским меркам оружие – ругательную статью в газетке.

Написал он её сам, употребляя обороты: «священный долг вечной памяти на века», «некоторые так называемые потомки, не помнящие кровного родства пролитой крови», «неблагоустроенное жильё – позор лица нашего посёлка». Редактор долго и эгоистично смеялся за закрытой дверью, лично редактируя текст. Заметка под заголовком «Они позорят наших героев» вышла и… не произвела на Дудина никакого впечатления. Он даже не позвонил по обычаю всех обиженных и не пригрозил судом районным и небесным. Он, похоже, не читал газеток. Лазуто тогда взял экземпляр и лично отнес по адресу улица Макушкина, дом номер один. Василию Ивановичу со всех сторон советовали укрепить табличку на дом номер два или три – вон их сколько, благоустроенных домов, но Гриб стоял на своем – героям пристало висеть только на первых номерах. Василий Иванович вручил Серёге газету со словами: «О вас тут пишут, читайте!».

Дудин обрадовался, признался, что он в уборной терзает второй том Толстого, а Толстой, жесткий как рубероид, терзает его, зато газетка мяконькая и будет в самый раз. Гриб пообещал Дудину дальнейшие «меры». Как каждый начальник он знал в мерах толк. Он задумался о комиссии по благоустройству и депутатском запросе. Но и Дудин задумался тоже.

Председателем комиссии по благоустройству была заведующая аптекой Шмидина. Она рьяно и могуче добивалась насаждения аптечного порядка и чистоты на всем белом свете, и тем снискала стерильное к себе уважение. Односельчанки покупали у нее клубни георгин, к которым Шмидина питала особую слабость, сама наделяя цветы красивыми именами: Розовая Шарлотта, Сиреневый Султан, Пеструшка Московская. Естественно, её собственная усадьба носила звание образцовой. Звание было переходящим, но Шмидина за него боролась как в первый раз, не жалея краски, извести и георгин. Жаль, ее усадьба не была расположена по адресу улица Макушкина, дом номер один.

К Шмидиной и отправился Лазуто с жалобой на Дудина. Он спешил, срок церемонии был пропущен. Заволновался даже мэр. Он уже втянулся позировать у досок и отработал речь. А тут образовался простой – так и забыть недолго. Мэр присоединился к Грибу и Шмидиной и уже втроем они атаковали Серёгу. Шмидина ходила вокруг избушки с протоколом, не зная, что туда вписать. Обычных нарушений: гор мусора, упавшего забора, отпущенной с цепи сумасшедшей собаки не было. Была только серая, кривая, неприглядная избушка. А за бедность у нас не штрафуют.

Шмидина, однако, вынесла Дудину устное предупреждение. Серега кивнул и находчиво попросил на краску и известь. «Школьников пошлем! Тимуровцев!» – озарило мэра. Денег Дудину, понятно, не дали. Но в его отсутствие к дому номер один явился школьный отряд, побеливший забор и покрасивший зелёной краской фасад, и частично окна. Дикую малину школьники вытоптали. Избушка стала ещё страшнее. Но Гриб был удовлетворен. Благоустройство свершилось. Изучив Серегу Дудина, Лазуто не волновался – лентяй Серёга не станет приводить избушку в прежнее состояние. Перед вновь запланированной церемонией Василий Иванович принял ещё одну меру – направил официальное письмо руководству больницы, где Дудин работал шофёром скорой помощи, описал, какая честь выпала Дудину, просил провести с шофером воспитательную беседу «о ценностях». Величайшей ценностью, понятно, была памятная доска, о которой Дудину надлежало печься: протирать стекло и красить рамку.

Церемония прошла на скорую руку. Опасаясь дудинских выходок, не явился мэр. Военком извинился занятостью, тоже дезертировал. Школа предоставила всего один и то разболтанный класс, который немедленно начал бегать и толкаться. Василия Ивановича никто не слушал. Дудин не присутствовал. Доску приколотили к свежеокрашенной зеленой стенке, краска еще липла. Бог весть, где ее взяли новые тимуровцы. Должно быть осталась от покраски школьных уличных туалетов. Сердце Гриба сжимала тревога за судьбу дорогой ему доски. «Тут бы пост поставить милицейский. Или участкового обязать», – соображал он вслух. Доверчивый Макушкин на портрете смотрел бесхитростно и улыбался улыбкой Моны Лизы.

На другой день в отдел социальной защиты населения поступило заявление от гражданина Дудина, который просил материальную помощь на «уход за табличкой героя СССР, летчика-истребителя Михаила Макушкина. Поскольку наивысшей ценностью для нас является память, а долгом – благодарность героям, благодаря которым мы имеем возможность мирно жить и трудиться (последняя фраза была сдута с грибовского письма в больницу)».

Возмущенный отдел позвонил директору музея с требованием не создавать прецедентов, заодно уточнил количество табличек и ужаснулся. Дудину отдел ответил отказом. Последовало новое заявление – теперь Серега жаловался прокурору на «неизвестных лиц, без его ведома проникших к нему на территорию двора и самоуправно повесивших портрет героя, с которым Дудин в родственных отношениях не состоит».

Прокурор смеялся как когда-то наш редактор над статьей, но отсмеявшись, позвонил Лазуте и потребовал его к ответу. Отдувшись у прокурора, Гриб столкнулся с новой напастью – насел на него «просохший» Богомаз с требованием новых портретов. Осталась неписанной целая куча Героев труда, а это тоже «наши советские люди», которые могут обидеться.

Следом главврач больницы Лифшиц направил директору музея официальный ответ на его обращение по поводу Дудина. В нём главврач встал на защиту шофёра, чья работа связана со спасением человеческих жизней, и работу эту, утверждал Лифшиц, Дудин делает хорошо, совершая подвиги масштаба самого Макушкина. Далее в письме шло волнующее описание эпизода доставки из прилегающей деревни 22-летней Курпачовой, многодетной матери с родовыми схватками. Курпачёвой приспичило рожать прямо в пути. Фельдшерица, опасаясь заражения сифилисом и возможно ВИЧ-инфекцией от 22-летней многодетной Курпачёвой, впала в панику и бросилась бежать в лес (преступная халатность, но понять её можно). Но Сергей Иннокентьевич Дудин, простой шофёр, не растерялся, обработался спиртом и принял благополучные четвертые роды у Курпачёвой. Тем спас молодую мать, ребенка и репутацию больницы.

Во время острого приступа шизофрении у больного Закомлистова, шофёр Дудин участвовал в поимке голого пациента, пугавшего микрорайон Заречье, и задержал больного в одиночку, раньше сотрудников милиции. Василий Иванович скис. Наш редактор, я знаю, тоже переживал о Грибе: «Ведь святое дело делает, – вздыхал он, – а через жопу».

Но святое дело шло своим чередом. Все геройские таблички были развешаны на приличествующих им местах: на домах номер один и в аллее славы без эксцессов и осложнений. Готовилась к изданию «Энциклопедия Героев труда». А всё потому, что в дудинской избушке поселились другие жильцы – таджикская семья Гулямовых. Серега, продав им избу, уехал. Он, как и обещал, не дотронулся до героя, летчика-истребителя Макушкина. А Гулямовы и моют, и красят. А, главное, очень гордятся.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет