Мнения
Храм стоит между входящими в ад и теми, кого скоро освободят
Его завхоз - бывший опер госбезопасности
Изображение из открытого источника

Храм в зоне стоит рядом со следственным изолятором - есть тут и такой, в нём бээсники со всей Свердловской области. Пока их дела расследуют, они сидят здесь, вывозят их лишь по запросам следователя и в суд. Здесь люди готовятся стать спецконтингентом. Они в чистилище. Если они получают общий режим, остаются в этой же колонии. Их просто выводят из изолятора и ведут в карантин. Это самый короткий в стране этап – сто метров пешком по колонии, в которой потом сидеть годы.

В зарешёченные окна видна церковь. В приходском хозяйстве несколько зданий. Есть библиотека, в которой приходящий священник ведёт воскресную школу. Делает он это по средам, потому как в зоне нет воскресенья. Здесь каждый день не отличается от другого. Тот, кто создавал этот мир, огороженный стенами и колючей проволокой от вселенной, был не Бог: он не устал на седьмой день от трудов и не отдыхал.

С другой стороны храмовые постройки подпирает барак отряда 9/2.

По слухам, когда-то это был обычный барак, но в него однажды попал крупный коммерсант, который сделал благое дело: построил на его месте новый, с меблированными комнатами. Уровень комфорта – придорожный мотель, что по меркам зоны полноценные пять звёзд. Благом этот мотель стал и для него самого – освободился он условно-досрочно без проволочек. Помог лично «хозяин». Теперь в этом бараке держат тех, кто заслужил облегченные условия и готовится к беспроблемному покиданию колонии.

Так не задумывали - невозможно так задумать, но храм стоит между входящими в ад и близкими к выходу из него.

Служками в храме приписаны несколько зэков исключительно примерного поведения. Все они числятся дневальными. Есть и старший дневальный. Так его в зоне и зовут – завхоз храма.

Сейчас на этом месте бывший опер госбезопасности. Старой школы, ещё КГБ. Приговор у него за мошенничество. На пенсии у него появился бизнес - теперь бизнеса нет, всё ушло бывшим партнерам. Он до сих пор не понимает, как, и даже пытается им звонить. Но не для того он в тюрьме, чтобы мог дозвониться бывшим партнерам по бизнесу.

Андрей Андреевич смотрит как бы сквозь собеседника и редко улыбается. Улыбка у него кривая, но это не от злого нрава, а от боли, что мучает его всегда. Его мучают колени и голеностопы, это какая-то болезнь, о которой он не любит говорить, но даже стоять он может, только опёршись о костыли. Обычные обезболивающие ему не помогают, а других здесь не положено.

Подружились мы, когда его назначили в храм. Я тогда, увидев его, пошутил, что наконец-то у священника будет правильный помощник – опер КГБ.

- Заходи, прокурор, дела оперативные проверять должен кто-то, - улыбнулся он.

Тогда я и увидел впервые эту кривую от боли улыбку.

Вечером после ужина ходить в храм разрешается. Я стал заходить. Андреич старше, но разницы мы не чувствуем.

Священник приходит не каждый день. Окормлять тюремный приход - так это называется - каждый день сложно. Когда его нет, вечерние молитвы-правила, читают служки из зэков.

- Послушаем твоих стажёров, товарищ старший оперуполномоченный, - говорю я Андрею.

- Послушаем, товарищ прокурор, - усмехается он и садится на скамью у иконы Николая Угодника.

Ему разрешено сидеть во время обрядов. Но иногда он стоит и внимательно слушает вечерние правила или службу, а бывает, стоит и всю воскресную литургию. Тогда видно, как ему тяжело, но он стоит. Смотрит куда-то сквозь иконостас и даже сквозь алтарь - куда-то в Волгоград, где от него ушла жена, оставив его ни с чем; туда, где у него было всё, чтобы жить, а теперь нет ничего даже для того, чтобы умереть. Но ему некуда больше смотреть и некуда больше ехать…

В церковь приходят работяги, и это - честные прихожане. Они заходят после смены, куда их выводят в семь утра и откуда приводят к вечеру. Не задерживаются - стоять долго нет сил. К тому же надо еще успеть выпить чаю и умыться.

Они подходят к иконе Божьей Матери с младенцем (чаще всего к ней), зажигают тоненькую свечку, держат её, укрывая от сквозняка - воск плавится и падает каплями на серую кожу ладоней, но они не чувствуют и шепчут что-то, и это не молитвы. Они говорят с женами, матерями и детьми.

Потом они ставят свечи, топчутся недолго и уходят. Молитв они не знают, но им это и не надо: если есть Бог, он должен услышать.

Есть истовые, которые стоят все службы от начала и до конца. Ходят они в церковь каждый день. Крестятся размашисто, шепчут слова псалмов и канонов вслед за чтецами, без нужды встают на колени. Пол уложен плиткой, она темная в мелкую светлую крапинку, и оттого пол похож на звёздное небо, если на него смотреть долго. Молящиеся на коленях прикладывают к нему лбы…

- Устанавливают контакт, - говорю я Андреичу.

- С кем? – не понимает он.

- С самим.

- Не богохульствуй, - журит он меня.

Ходят сюда те, у кого скоро суды по условно-досрочному освобождению. Они стоят подолгу: смотрят, как горят их свечи, поправляют, если они вдруг сгибаются от жара соседних огней.

Они ждут знака: они пошли бы и к колдуну вуду, будь здесь его хижина, и мазали бы мёдом фигурку судьи. Знака не бывает никогда, и после суда они не заходят больше. Если их выпускают - то потому, что забывают. Если нет - потому, что не сработало.

- Как в спортзале в марте, - шучу я, - заходят подкачаться к курортному сезону по-быстрому.

Андреичу нравятся мои шутки, но он считает себя верующим и хмурится. А я считаю его добрым, потому стараюсь шутить реже.

- Ты хотя бы улыбайся, когда шутишь, - говорит он.

- Я улыбаюсь.

- Тогда с улыбкой улыбайся, не разберешь тебя, прокурор, - ворчит он.

Он удивляется, когда я говорю, что помогал строить церковь на родине незадолго до ареста.

- Это хорошо, - говорит он, - не подумал бы. Помогает семье сейчас батюшка?

- Помогает, - говорю, - только не батюшка, а муфтий.

Андрей удивлён.

Я рассказываю, что помогает моей семье сейчас только мусульманский священник, знаком я с которым шапочно, больше знает он мою жену, которая была преподавателем теории государства и права в университете и приглашала его на лекции. Он встретил её случайно после моего приговора. Теперь у неё и моих дочерей есть к кому обратиться, когда нужна мужская помощь, и есть, к кому съездить в гости – его жена и дочь всегда рады.

Андрей Андреевич знает, что такое, когда внезапно не к кому сходить в гости и никто не говорит с тобой. Поэтому он молчит.

Мы часто молчим. И это хорошо – те недолгие моменты, когда мы можем поговорить, тянутся. От этого цена слов растёт, и мы понимаем без них, недоговаривая и улыбаясь.

Андреич – криво, а я – без улыбки.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет