Мнения
Лишние пчелы
Дед работал всю жизнь и не застал времени, когда рождаться и расти в деревне стало некому…
Командировка.ру

Летом дед берет меня в лес на пасеку. Ему почти семьдесят, а мне едва исполнилось шесть. Я иду за ним: дед хромает, его мучает изведенное старой травмой колено, но ходит он все равно быстро, много быстрее меня и потому подстраивается под мой шажок.

Сначала надо дойти до окраины деревни - туда, где крутой склон в низину, изрезанную оврагами. Рядом, за недолгим лесом, Сура - неширокая, но быстрая река. Вскоре она впадает в Волгу, и пойма ее в этих местах такая, что можно с холма, из-за которого встает по утрам солнце, видеть вершину другого, который уже не в Чувашии, а в Горьковской области, и до него ехать на машине целый час - так говорит мой отец. Когда смотришь в ту сторону в ясный день, за Сурой видно перелески, деревушки, купола церквей, ниточки дорог, и это красиво…

По деревне мы идём долго. Деда останавливают поздороваться и спросить о чем-нибудь. Он умеет все, поэтому каждому есть что спросить. Дома живут, деревня большая, все что-то делают – сушат сено, привезенное с перелесков и лугов, пилят и колют дрова, оттого на улице пряные запахи опилок и сохнущей травы.

У самого склона стоит запустевший дом, он покосился и потемнел. Мне страшно. Бояться не надо: чуваши знают, что страх живет, пока в доме еще есть йерех – хранитель, который боится, что никто в дом не придет больше жить, а его тоску чувствуют люди вокруг. Когда он уйдет, дом станет просто развалиной, и люди перестанут его замечать…

Идти до леса далеко. Дед что-то рассказывает, чтобы подбодрить меня, чувашские слова льются мягко, мне нравится этот язык, дед говорит по-старому, не добавляя русских слов, поэтому я слушаю, отвлекаюсь и не устаю. А потом в очередном овражке он срезает мне палку из лещины, крепкую и упругую, быстро счищает с нее сучки - я смотрю, как ловко работает он ножом, и тоже хочу так.

- Научишься, - улыбается он, видя мой взгляд.

В лесу я совсем не устаю, хотя там дед идет молча. Шуметь в лесу нельзя - это не наш дом, мы гости. Трещат сверчки, прыгают кузнечики, а если научишься смотреть вокруг по-настоящему, увидишь белку, глухаря или дятла. Так говорит дед, и я уже видел дятла и белку, но глухарь очень хорошо прячется.

Дед был на войне и умеет стрелять, но никогда не охотится и не берет ружье.

А вот палка в лесу нужна обязательно: тропинка зарастает быстро и траву впереди лучше проверять, чтоб не наступить на греющуюся на горячей земле змею или ящерицу – тут их много. Они могут испугаться сильно и укусить. Потому их надо напугать несильно, заранее, чтобы пройти спокойно и не сердить их.

Гадюки чёрные, а у ужей желтые пятна на капюшоне. Пятна нарядные, но гадюки все равно красивее ужей, они опасные и очень быстрые - когда ползут, обтекают каждую травинку и увидеть их тяжело, если только они не совсем рядом. Дразнить их нельзя. И никого в лесу нельзя.

В домике на пасеке дед дает мне кусок хлеба и мёд в сотах. Лучше есть в домике и не выходить, потому что пчёлы могут рассердиться. В первый раз одна меня укусила в палец и я плакал от обиды, еще не зная, что обидно было именно пчелам - они собирали этот мед и много работали.

Пока я ем, дед выходит, берет обкуриватель, кладет в него высушенную чагу и подпаливает. Она коптит, он идет к ульям и обходит их все. Сетку на лицо не надевает, пчелы знают его. А я надеваю и иду к деду, мне интересно.

Пых-пых, густой дым из носика смешного дымаря, похожего на чайник, отпугивает пчел, они очень сердятся даже на деда, когда тот заглядывает к ним домой. Он смотрит соты - знает каждый улей, а их здесь больше ста (я считал). Запах дыма смешивается с запахом лесных цветов, липы, воска и мёда. От этого кружится голова… Я еще маленький, поэтому для меня дед заранее приготовил место на топчане в домике, и я ухожу спать. Когда зной спадает, я снова выхожу. Мы идём к колодцу у овражка. Вода вкусная, я спускаюсь к ручью и умываю лицо, а потом дед учит меня делать ножом красивые узоры на палке, которая становится волшебным посохом.

Домой мы возвращаемся затемно. Я совсем устал, и мама уводит меня спать, а дед идет в свою мастерскую, починить грабли, что принесла соседка.

На днях – двадцать семь лет, как деда нет. Кладбище, где он лёг одним из первых, обустроили незадолго до его смерти на вершине того самого холма, откуда видно далеко за Суру.

За год до того сельсовет и военкомат вспомнили, что он – ветеран войны. Медальку принесли памятную. А он работал всю жизнь, поднимал хозяйство, держал пчел и сам был пчелой, растил сыновей и не застал времени, когда рождаться и расти в деревне стало некому и незачем. Людей для добычи нефти и газа в стране хватает без волжских крестьян. Они - пчелы, что больше не нужны. Лишние.

От его могилы я вижу крыши домов деревни – почти все. И их становится все меньше. В некоторых еще ждут людей йерехи, и мимо них страшно ходить детям. А многих нет совсем. Сейчас мы с дедом шли бы по деревне быстро, окликать старика за советом почти некому. Еще я смотрю на леса и перелески, дороги и деревушки, до которых надо ехать час.

Час, так и говорю я детям, и так говорил мой отец, когда я был маленьким.

А когда вырос, я это проверил.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет