Мнения
Река
Как только Андрей Сивачёв купил выстраданный джип, так сразу его потянуло совершить на джипе какой-нибудь подвиг. Влезть на Эверест, махнуть прямо...
Калуга-Поиск

Как только Андрей Сивачёв купил выстраданный джип, так сразу его потянуло совершить на джипе какой-нибудь подвиг. Влезть на Эверест, махнуть прямо по льдинам на Северный полюс. Сильная машина дрожала от нетерпения в городской пробке, рвалась к преодолению препятствий. Как в рекламе: пески, горы, бурелом — всё нипочём. Колёса перемалывают километры, что стальные челюсти. И водитель-победитель устало закуривает, привалившись к капоту. Сивачёв закрыл глаза — перед ним сразу потекла большая река. На изнанке его век она текла постоянно. Андрей засмеялся от вдруг принятого, такого лёгкого решения. К реке он и поедет. Куда только самолётом можно долететь. Да, самолётом-«кукурузником», а позже чехословацкой «чебурашкой» он туда и летал в своём детстве. Там, на большой сердитой Реке, жила его бабушка. И он там жил четыре года, пока мама с новым отцом не забрали его. Подсчитал и удивился: он не был на Реке ровно тридцать лет! И раз так всё удачно округлилось, надо ехать. Там у него живёт (да живёт — куда она денется?) тётка — материна сводная сестра. Старше матери, но вот пыхтит ещё на своей Реке. А мать умерла. Ей то одно вырезали, то другое, сокращали бедную женщину как дробь.

Прямо из пробки Андрей позвонил своей даме. Она называла себя Лилией, а в паспорт Сивачёв ей не смотрел. Лиля сидела у маникюрши, реставрировала ноготь на среднем. Сивачёв удивился: «Он, что ли, памятник, чтоб его реставрировать?» Потом вспомнил: она вчера сломала ноготь, подобрала, обдула, завернула отскочившую красную скорлупку в платочек. Он ещё засмеялся: похоронить, что ли, хочет? А вот оказалось: ре-ста-ври-ру-ет. Надо же, не только машины бывают битыми-клееными, но и ногти. Он сообщил Лиле, что уезжает на Реку. Пояснил, что дорога дальняя, а Река холодная, потому с собой он её не зовёт. А про себя подумал: «И нечего лапать своими клееными ногтями моё хорошее, единственное детство».

Сивачёв мигом собрался. Взял лопату, топор (всё ж серьёзно: тайга, река), канистры. Навалил всякой еды, водки разной взял двадцать бутылок на случай тёплой его, Сивачёва, встречи. Купил карту. Дороги в тех местах были. Правда, какие-то пунктирные, но на такой машине это не страшно. Смущала его только переправа. Она тоже была пунктирная. На все сто километров. Какая-то неуверенность, нечёткость сквозила на северном куске карты. Но Сивачёва успокаивали прошедшие тридцать лет. «Уж за такое время,— соображал он,— там всё изменилось. Цивилизация неизбежна».

Андрей Сивачёв хлопнул дверкой джипа и поехал к Реке через одну тысячу триста километров. Первые четыреста километров свистели и пели. А потом средь стройного рыжего бора дорога пропала, захрустела и заподбрасывала щебёнка. Скорость пришлось убавить, окна задраить. «Отличная дорога,— подбадривал себя и джип Андрей,— для таких-то мест». Дорога шла всё бором и бором. К полудню появились лесовозы. Лесовозы поднимали с дороги летучие тучи глинистой пыли и шли с таким интервалом, чтоб пыли было не присесть. А только стоять стеной над дорогой. Джип пилил в пыли, как подводная лодка в серых глубинах, только, жаль, без перископа.

Андрей гнал машину без остановок, гнал и гнал на север. И вот, как серебряная награда, блеснула его большая Река. Сивачёв съехал с дороги на высокий берег. Здесь была ровная, накатанная площадка в бутылках и обёрточной шелухе. Река дышала мощью, слепила гладью. Неслась бешено, но с достоинством. Не река — стихия. Сивачёв восторженно вдохнул и проглотил пригоршню маковой мошкары. Мошкара обволокла его суетящимся облаком. С этим облаком Андрей проследовал в кусты и вышел, нарастив облачность втрое. «Да что же это?! — изумился он.— Откуда они? Да столько! Аномалия какая-то».

Ругая изменившуюся экологию, Сивачёв порулил дальше. В его детстве мошкары не было. Он бы тогда просто не выжил. Через шестнадцать часов после выезда Андрей вкатил в административный центр этой глухомани и остановился возле приплюснутого магазинчика с женским именем во лбу. Там он затребовал минералки и местных примет:

— Деревня Сивачёво, на том берегу, знаете? Я оттуда родом, сам Сивачёв.

— Это далеко,— насторожилась продавщица.

— Ничего, мой вездеход везде пройдёт,— Андрей небрежно мотнул головой в сторону джипа.

— На берег надо ехать. Там переправят. На берег, в Нижнюю Перевалиху.

— Паром ходит? — уточнил Андрей.

Продавщица пунктирно кивнула.

— Бензина с собой возьмите,— пожалела Андрея,— вечером бы не ездили, дорога плохая.

Андрей проехал по плохой дороге без малого тысячу километров. До переправы оставалось, если верить карте, всего шестьдесят кэмэ. Неужто он отступит? Городок он перемахнул в считанные минуты. Отличная дорога понесла в лес; через семь километров, после указателя «Аэропорт», асфальт уступил дальнейшее расстояние просёлочной коллеге. Сивачёв смотрел зорко, чтобы не пропустить через тридцать километров сворот налево. Сворот оказался не через тридцать, а через сорок пять километров. Но это точно был он. Раньше сворачивать было некуда. Разве что в болото, в котором до половины утонули телеграфные столбы — перекладины их были вровень с дорогой. Указателя у поворота не было. В повороте виднелась глубоко нарезанная лесовозная колея и располагавшаяся по-хозяйски ночь, тогда как на просёлке догуливали сумерки. Решив у кого-нибудь спросить, туда ли он едет, Сивачёв свернул. То, что раньше он ругал плохой дорогой, сразу оказалось дорогой хорошей, ибо здесь была сама непроходимость, переходящая местами в непролазность. Джип виновато пополз на брюхе. Вдруг ему навстречу замотал фарами хозяин здешних дорог — лесовоз.

— Доеду до Нижней Перевалихи?! — закричал Андрей вверх, в лесовозную кабину.

— Доедешь! — ответили ему со смехом.— Только к пленным не сверни.

Через четверть часа Сивачёв добрался до развилки: две дороги расходились кривыми ножками. Где Перевалиха? Что за пленные? На карте такой подлости не было. Была одна пунктирная ветвь. Сивачёв свернул налево и скоро въехал в деревенскую, очень жидкую улицу. Обрадовавшись, что так скоро нашёл Перевалиху, Сивачёв поехал по уличной колее, выглядывая местных. Первый же встречный местный отказался именовать поселение Перевалихой, упёрся, что это Индей. Двое следующих местных подтвердили его слова: Индей, никакой Перевалихи. Более того, о Перевалихе они даже не слышали.

— Вы же местные! — изумился Андрей и полез к ним с картой.

Они оказались не местные, а сезонные. Местных тут вообще не было. И Нижней Перевалихи тоже. Наступающая ночь сгущала краски. Сивачёв порулил обратно к развилке — у него оставалась в запасе правая ветка. У правой ветки в темноте стоял человек в светлой куртке и со светлой головой, будто ждал Сивачёва. Он одной рукой курил, другою двигал мерно, как дворником.

— Доеду до Перевалихи? — напал на него Сивачёв.

— Довезёте до сворота? — попросил в ответ светлый человек.

Андрей осмотрел его: не опасен ли? С виду человек был мелкий, но кто его знает...

— Я вас провожу,— подластился пассажир.

Они поехали. Провожатый, рассмотренный водителем, оказался сед, хоть и не стар. На его смуглом, опалённом лице вылинявшие голубые глаза казались почти белыми, какими-то варёными — как у рыбы из ухи. Попутчик показал улыбкой несколько дыр во рту, а рукой, вынырнувшей из просторного рукава,— наколку. Рукой он то и дело махал во все стороны, указывая ненужные им свороты.

— Пленные, пленные, это всё пленные,— пояснял белоголовый.

— Зэки, что ли? — догадался Сивачёв.

В его детстве тоже были зэки. Но «пленными» их не звали; видно, позже стали.

— Я сам из них. Убийца,— учтиво представился проводник.

Сивачёв промолчал, хоть кожа на нём подобралась в мурашки и от её съёживания приоткрылся рот. Попутчик со вздохом признался:

— Я прямо как Каин — брата убил. Только брат мой не Авель, а просто нарик был — наркоман. Мать измучил. Она его любила, жалела, отдавала до последнего. Он пенсию за неделю вытаскает, она — по соседкам. Ей уже никто не давал. Гнали, ругали её. А он ждёт, ломает его — концерт, не то слово. Тогда она ко мне пришла, как-то так особенно заплакала. Я пошёл к ней домой и убил его топором. Прокляла меня. За все шесть лет — ни одного письма. Я-то пишу, здоровья ей желаю — всё как положено. А обратно жить не поеду.

— Семья есть? — спросил Сивачёв.

— Там не было, здесь завёл. Не семья пока ещё, одна только женщина. Тоже долгая история...

— Не надо,— попросил Сивачёв.

— Стой! — скомандовал Каин.

Ослеплённый светом фар, перед машиной замер крупный заяц. Глаза его пусто отражали свет, а тело безвольно застыло, обвисли даже усы. Пассажир вышел из машины, засмеялся над зайцем, заступил свет фар, и заяц, ожив, прыснул прочь, аж кусты вздрогнули, как от сохатого.

— Как побежал, а?! Видел? Здесь их много, хоть в мешок собирай. Зимой тропы вытаптывают, что слоны. Всем тут зона, а им — воля.

Убийца ещё долго смеялся над зайцем, над его глупым «лицом», над кучей, которую заяц будто бы навалил с перепуга. Не меньше медвежьей.

— Думает, наверное: «Как я от них сиганул! — не догнали. Вот я чёрт какой бегучий!»

Сивачёв тоже засмеялся. Так смешно этот Каин передразнивал зайца.

За смехом Андрей потерял бдительность, затормозил резко, заметив крест, торчавший прямо из дороги.

— Мост,— успокоил Каин,— дыра там, надо осторожно.

Он вышел из машины, пошёл по мосту к кресту. Таких мостов Сивачёв ещё не встречал, хоть проехал их за день семь-восемь. Через реку были настланы брёвна, под ними кувыркалась дикая, как все эти таёжные реки, вода. Справа в мосту был пролом, обозначенный деревянным крестом. Возле креста встал, растопырив руки, Каин. Он согнул шею, показывая направление, и в этом виде оказался страшно похож на распятого Спасителя. Перил у моста не было. Сивачёв проехал по чему-то очень ненадёжному, опасному.

— Огражденье на костры пустили,— пояснил влезший убийца.— Вот тут на горочке и жгут, когда лесовозы караулят. Сейчас меня высади, а там уж прямо и прямо — больше никаких своротов не будет. Километров десять — и Перевалиха.

Они молча вползли в неудобную горку. Сивачёву жаль было расставаться с попутчиком. Парень он был весёлый, да и дорогу знал хорошо.

— Счастливо добраться и переправиться! — пожелал Каин, выходя, и вдруг спросил: — Ты меня не осуждаешь?

— За что? — удивился Андрей.

— Я ведь брата убил,— напомнил попутчик.— Чего машешь? Не осуждаешь? Вот всегда так: никто не осуждает, кроме суда Российской Федерации, да и тот не от души — за деньги. А брат всё равно не отстаёт. Он ведь приходит ко мне, брат! Вот как тебя вижу. И всегда скажет: «Зря ты. По-другому надо было». А как по-другому? Не знаешь? Никто не знает. Я и у самого брата спрашивал: как надо было? Нет, голову воротит и своё бубнит: «По-другому, по-другому». Ну, поезжай с Богом!

Светлая спина повернула в сторону. Убийца... А с виду такой простой, хороший. Ночь развела и размазала всю свою чёрную и синюю тушь. Фары испуганно шарили по колее, лес прижимался к дороге, уж слишком близко, подозрительно близко прижимался, как карманник в автобусе. В джиповых ходовых суставах что-то определённо похрустывало. «Разбил машину!» — охнул Сивачёв. Стало ещё страшнее, непрогляднее, безнадёжнее. «И куда я еду? Есть ли здесь кто? Может, он меня запутал? Сейчас выскочат «пленные», выпьют водку, сожрут еду, а меня порубят моим же топором». Шёл третий час ночи. На карту и смотреть не хотелось. Изовралась карта, подвела. Перебежал дорогу заяц — этот в фары не глядел, опытный. Сивачёв обрадовался ему как знакомому. На панели джипа горели циферки, на небе — старейшая навигационная система. Куда-то вела косорылая колея, и надо было ползти по ней дальше. «Когда же кончатся эти десять километров?!» — чуть не заревел Андрей.

И тут они кончились. Показалась рукодельная изгородь, заблестели несколько низких огоньков — самые прекрасные звёзды — звёзды человеческого жилья. Андрей остановил машину, снял руки с руля — они дрожали. В приоткрытое окно полетели гнус и звуки недалёкого девичьего смеха. Сивачёв быстро нашёл очаг этого смеха: на лавочке возле спящего дома сидело несколько подростков.

— Нижняя Перевалиха? — спросил, волнуясь, Андрей.

— Верхняя! — засмеялись на лавочке.

— А где Нижняя? Где пристань?

— Ниже,— ответили ему.

От скамейки отошёл самый смелый отрок, помахал рукой вниз и направо. На лавочке продолжали смеяться, так их рассмешило появление джипа из тайги и ночи.

Андрей покатился вниз. Цепь домов разорвалась ненадолго, а потом, под горкой, опять сомкнулась. Присмотревшись, Андрей понял, что нижние дома нежилые. В них не было стёкол. Из них вышло и развеялось всё нажитое в них тепло. Это, видно, и была Нижняя Перевалиха. Андрей выкатился к Реке. Здесь надо было искать пристань. Пристанью могли быть лишь два вросших в берег, нависших над водой бревна. На пристань же указывала густая замусоренность прилегающего пространства: в лунном свете блестели тельца стеклянных и пластиковых бутылок, во сне пошевеливалась-лунатила смятая упаковка. Андрей вышел, ступил на брёвна. Река и ночью продолжала свою вечную работу движения. От Реки и луны было светло, пусто и одиноко, как на краю земли. Вдруг под брёвнами кто-то мокро ворохнулся. Андрей увидел в светлой воде недовольную ондатру. Невозможно было представить, чтоб к этим брёвнам, к этой ворчливой ондатре причаливал паром.

Сивачёв решил вернуться в Верхнюю Перевалиху, к живым людям, и всё там хорошенько расспросить. Молодых уже не было. Но возле зелёной будки под жёлтой лампочкой курил мужик в очках. Это был сторож, он охранял магазин — будку. Он-то и пояснил Андрею, что никакого парома здесь нет и не было, а людей и их машины переправляют катера — «каэски». Можно и лодку нанять, но тогда без машины. Вот только машину сторож не советовал оставлять: народ не дай Бог.

— Мне в Сивачёво надо, у меня родня там,— признался Сивачёв.

— Из Сивачёва тоже катера ходят,— утешил сторож.— Сходи к радисту, он родню призовёт. А те уж знают, наверное, кто у них поплывёт.

— Так поздно,— устыдился Сивачёв.

— Какое поздно? Утро. Встают уже. А радист на работе. Ему деньги платят.

Сторож показал, как проехать к радисту. Сивачёв поехал без воодушевления. У радиста точно горел свет. Собака восторженно залаяла. Выполнила, наконец, свой долг. Радист с готовностью вышел, с готовностью вызвался помочь. Вид у него был свежий, утренний, умытый. Сивачёв сел на вмятый диван, боясь уснуть от тепла и покоя, а радист начал настойчиво ворковать:

— Сивачёва, Галя... Галя... ответь Перевалихе. Сивачёва... Галя... Галка... это я, Перевалиха.

Калитка брякнула, собака счастливо взвизгнула на своего. В дом вошёл высокий подросток с поникшей головой. Тут же из глубины дома в него полетел бодрый женский голос:

— А! Нашлялся! Чего пришёл? Там бы и спал! Как жрать да спать, так к маме-папе, а как шляться...

— Тихо! — прикрикнул радист.— Я работаю. У меня задание. Галка? Ты доила, что ли? Тут человек к вам добирается. Сивачёв. Откуда я знаю, каких Сивачёвых? Мужчина, кто у вас там родственники?

— Тётя Тоня,— еле ответил Андрей. Так хотел спать.

— Звать её? — тормошил радист.

— Когда катер идёт, спросите,— совсем сомлел Сивачёв.

— Галка, он спрашивает, будет ли с той стороны катер? Кто-нибудь идёт, знаешь? А... Ну... передам. Нет, сейчас не ходи. Так передай потом, что родственник приехал. Чтоб готовились.

— Часам к одиннадцати подойдёт, не раньше,— объявил радист,— Василь Петрович подойдёт. На берегу ожидайте. Василь Петрович Закомлев. В тельняшке ходит.

Андрею так не хотелось покидать диван, но он встал, поблагодарил радиста за его нелёгкий труд, спросил, сколько должен.

— Что вы?! — ужаснулся радист.— Я на работе, мне платят.

Во второй раз свалился Сивачёв из Верхней Перевалихи в Нижнюю. Встал прямо на брёвна. Светало, но это не мешало глазам слипаться. Подняло Андреевы веки явление — спускавшийся с горки ревучий механизм-мутант. На раму «Беларуса» была наставлена кабина «Запорожца» с трубой. Колёса вращались под разными углами. Самоходка, колдыбаясь, подъехала, выпустила из себя мужика в резиновых броднях и детской бейсболке с Губкой Бобом. Мужик забу́хал прямо к Андреевой машине. Заранее распахнул в улыбке беззубый рот.

— Что? — спросил Андрей, приспустив стекло.

— О, а мы думали, ты пьяный,— удивился беззубый, опалив лицо едким перегаром.— Дай соляры завестись.

Сивачёв отказал. Абориген разочарованно повернулся и залез назад в чрево мутанта. Тот, подёргавшись, завёлся, уполз раскорякой с берега. Андрей уснул.

Утро так полыхнуло солнцем — Андрей взмок и очнулся от проливного пота. По реке неслись плоты, рядом с джипом стояла машина из породы старых скорых.

— На тот берег? — спросил у курившего водителя Андрей.

Водитель не шелохнулся. Взгляд его цепко держал подходивший катер, будто присваивая его.

— Я — в Сивачёво! — предупредил Сивачёв.

Водитель не отцепился от катера. На катере уже можно было разглядеть толстого, да ещё и в расширявшей его тельняшке, мужика. За катером плыл ржавый противень.

— Здравствуйте! — закричал причаливавшему катеру Андрей, норовя обойти водителя скорой.— Это я хотел плыть в Сивачёво. Вы Василь Петрович?!

Капитан повёл головой, но не повёл и ухом. Из катера выскочил худой, гнутый, как шахматный конь, юнец. Вместе с водителем скорой они взялись за дело: перекинули с берега на катер поблизости валявшиеся доски и по ним потащили из скорой в катер всякую дрянь: коробки, мешки.

— Василь Петрович! — отчаянно позвал Сивачёв.

— Десять тысяч рейс,— откликнулся, наконец, капитан в тельняшке.

Андрею показалось, что водитель скорой недоверчиво улыбается.

— Хорошо,— твёрдо и громко крикнул Сивачёв.— Освобождайте катер!

Капитан опять не повёл ухом — погрузка продолжалась в густом атакующем гнусе. Андреево терпение раздулось, как воздушный шар на свадьбе, и он с закипавшей головой ждал, когда шар лопнет и можно будет въехать в морду хоть водиле, хоть капитану этому Врунгелю. Тут нагруженный до пупа катер стал склячивать к берегу свой противень.

— Заезжай,— велел капитан.

— А арбузы?! — в первый раз подал голос водила. Бабий визгливый голос.

— Войдут,— пообещал ему катерист.— Чего уснул? Заезжай! Некогда!

Андрей понял, что заезжать надо ему. На противень. Его почти новому хорошему джипу. И потом по пунктирной сто километров. По воде. А на самом деле ему туда совсем не надо. Тётка чужая ему, бабушка умерла. Десять тысяч — дорого. Он бы на эти деньги в Турцию улетел. И вообще, он хочет жить, а не тонуть за десять тысяч вместе с машиной за миллион.

— Твою мать! — подбодрил его капитан.

Андрей двинул машину и посадил её на противень, как пирожок. Юнга-конь прицепил джип кривой железякой. Водила скорой стал закатывать на свободные места желтозадые арбузы. Ради компактности он попинывал их, норовя забить под сивачёвский джип. Снова пронеслись плоты, с которых поприветствовали Василь Петровича кудрявым матерным словом. Водила с юнцом, взяв по дрынине, упёрлись ими в противень. Катер потянул корыто с другой стороны. Под Сивачёвым заколебалась вода. Юнга с брёвен прыгнул в катер. И они поплыли. Казалось, джип поехал по воде. По огромной и зыбкой воде.

Сивачёв представлял, что там под ним. Толстая ледяная глубина. А на дне — машины, арбузы, разбухшие люди. Всё внутри Андрея стянулось к сердцу, которое от такой осады начало биться недовольнее. Машины, мешки, коробки, брёвна, надутые резиновые утопленники. Равнодушные рыбы. Хорошо, что он уснул. И проснулся только от свежих матерков катериста, норовящего ловчее пристать к сивачёвскому берегу.

Коробки и мешки теперь потащили в обратном порядке — из катера в скорую. Сивачёв так и болтался на противне, окружённый со всех сторон арбузными головами. Дошли руки и до арбузов. Круглый приёмщик товара возмущался: арбузы были колотые, с открытыми черепно-мозговыми травмами. Василь Петрович отмахивался: разберут и такие. В драку. Круглый упирал своё брюхо в брюхо капитана — клетчатое в полосатое, напирал. Капитан отталкивал круглого назад. На кого-то этот круглый был похож. Сивачёв узнал: это был его одноклассник Петя Тиликов по прозвищу Титька. Окликать Титьку Сивачёв не стал. Отложил. Да и Титькина машина отъехала раньше, чем Сивачёву дали отмашку освобождать поддон.

— Десять тысяч! — напомнил капитан.

— Хер тебе на рыло! — раздался сбоку здравомыслящий голос.

Незаметно, но как раз вовремя подошла тётя Тоня — похожая на мать-покойницу женщина. Только морщины на ней оказались рубленые, а на матери, Андрей помнил, были мягкие, мятые.

— Пять,— обрубила тётка, не глядя ещё на племянника.

— Так я ж в оба конца,— завилял капитан,— ему ж ещё назад плыть. Здесь же не останется.

— Не твоё дело. Не один ты ходишь,— тётка держалась как железная Маргарет Тэтчер.

— Здравствуй, тёть Тонь! — отжал из себя всю родственную радость племянник.— Не ждали такого сюрприза?

— От сюрпризов толку нет,— не смягчилась тётка,— сказал бы заранее, я б тебе заказы сделала. Куры начисто вынеслись, выродились. Одно-два яйца в неделю — куда это? А жрут. Так бы свежих цыпушек купил хоть с десяток. Аппарат лечебный заказала бы. Тут у нас докторов нет, а все больные. У тебя с собой нет?

— Чего? — растерялся Андрей.

— Аппарата. На магните работает. Все болезни снимает. По телевизору передают про него.

— Нету,— признался Сивачёв.— Я водки хорошей привёз.

— Водка теперь вся вредная стала, палёная,— авторитетно пояснила тётя Тоня.— Я своим мужикам и нюхать не беру. Отравятся ещё. Пусть самогонку пьют. Свою, домашнюю.

Андрей еле уговорил тётку ехать на машине — она норовила добежать. И добежала бы. Тётка была крепка, как лиственничное бревно.

— Давно у вас мошкара развелась? — спросил Сивачёв.

— Отроду,— удивилась тётка и посмотрела на племянника искоса: всё ли с ним в порядке?

Пока ехали, Андреево сердце разнылось от радости узнавания: берег, будки для моторов наподобие нужников, туши сохнущих лодок, натянутые сети, горка, с которой зимой пацанами не слазили. Сивачёво, как и Перевалиха, делилось на верх и низ. И так же, как в Перевалихе, внизу жизнь прекратилась. Ожидая затопления, оставшиеся жители вползли на гору. Тёти-Тонин дом, как знал, стоял на горе. Вышли встречать люди: тёти-Тонин муж дядя Коля, незнакомый мужик и бабка.

— Приехал! — заблажил дядя Коля, как будто ждал — дождаться не мог Андрея.— На мать похож! — огласил результат генетической экспертизы, немедленно им проведённой.

Все, даже тётя Тоня, заулыбались. Зубов ни у кого не было. Дядя Коля с мужиком изъявили желание осмотреть Андрееву машину, а тётя Тоня с бабкой пошли накрывать.

— Ты не помнишь его, что ли? — кивнул дядя Коля на мужика.— Это же наша родня дальняя, он тебе будет…— тут дядя Коля задумался.— Родня, короче. Дядя Миша. С бабушкиной стороны.

Позвали к столу. Стояла рыба малосольная и солёная с душком, рыба сушёная и подвяленная, рыба жареная и рыба варёная. Картошка тоже была в шести-семи ипостасях. Андрей вцепился в свою опасную водку, опасаясь полезной самогонки. Выпил и закусил малосольной рыбкой. Родня ждала рассказов, и Андрей, не скупясь, начал.

—...Кругом одни свороты, ночь, никто ничего не знает — какой-то Индей-Мандей; если бы не этот «пленный» — не доехал бы,— старался Андрей.

— Батюшка наш Иисус Христос,— умильно и сразу рясно заплакала старушка,— ходит он, хо-о-одит, жалеет нас, грешных.

— Крёстная моя, баба Маня,— представил бабку дядя Коля.— Из ума выжила, держим её вместо Райкина. Телевизора не надо. Какой тебе Христос?! — повернулся крестник к бабке.— Совсем одурела?! Тебе говорят, мать убил и брата. Где ты тут Христа нашла?

Андрей удивился: мать-то тут при чём? Брата ж только, наркомана. Но поправлять не стал.

— А он проверяет,— упёрлась старуха,— нас испытывает. Понарошку скажет: убил, а сам посмотрит.

— Чё тут смотреть? — оборвал дядя Коля.— Убил — в тюрьму. А лучше расстрелять. Дешевле.

Андрей начал рассказывать про хорошего радиста.

— Максим?! — захохотал дядя Коля.— Так он тоже тут сидел.

— Убил кого-то? — растерялся Сивачёв.

— А то. И не одного — двух или трёх. Такому это запросто. Что два пальца...

Андрей помолчал, как рыба, которую он ел.

— Одноклассника своего видел, Тиликова,— осторожно завёл новый разговор, боясь услышать, что Тиликов — серийный маньяк похлеще радиста.

— А, жадормота этого…— многозначительно хмыкнул дядя.

И это оказалась лучшая на сегодняшний день характеристика.

— А про Сашку Кузнецова что-нибудь слышно? Он ведь подводник вроде? — вспомнил ещё одного забытого друга детства Сивачёв.

— Утонул на «Курске»,— мрачно сообщил дядька.

— Так разве Сашка…— усомнилась было тётя Тоня.

— На «Курске»,— повторил дядя Коля сурово,— по всем каналам передавали.

Сама собой повисла необъявленная минута скорбного молчания.

— Надо к матери его сходить,— промямлил Сивачёв.

— Нечего делать! — пресёк порыв дядя.— Его дело такое — тонуть. Ему за это деньги платили.

— Упокой, Господи, душу,— сладко забормотала баба Маня, как все старухи, оживающая от чужой смерти.

— Ты ешь, Миша, ешь,— обратилась тётя Тоня к дальнему и молчаливому родственнику.— Совсем ничего не съел.

— Это я только червя накормил. Сейчас для себя есть буду,— заверил дядя Миша.

— От рыбы,— пояснил племяннику дядя Коля,— черви от рыбы заводятся. Рыба вся кругом заразная. Если недоварил или недосолил — червяк готов. А травить его — целая наука. Медицина тут бессильна.

— Я вот как травил! — оживлённо перебил дядя Миша.— Я сначала мужского папоротника запарил, его принял, а потом — постного масла стакан, чтоб кишки смазать. Ему ухватиться не за что, вот и вышел. Спиртом ещё травят, керосином. Но без масла толку не будет, как ни трави. Смазка нужна.

— Яйцо надо тухлое выпить,— подсказала баба Маня.— Болтуна из-под парушки.

Сивачёв смотрел на малосольную рыбу, которую он только что с аппетитом кушал. В животе его, показалось, кто-то уже заворочался.

— Бабушкин дом ещё стоит? — с надеждой спросил он.

— Что ему будет? — махнул рукой дядя Коля (в руке блеснул свежепосоленный рыбий хвост).— Картошку там садим. Фазенда!

— Надо съездить,— встал из-за стола Андрей.

— Завтра на кладбище сходим, блинов напеку,— пообещала тётя Тоня.— Бабушка наверху лежит, на горочке, как в перине. А деда твой внизу. Там ищи. Не обессудь, что оградка не крашена. Без здоровья живём. Что с нас взять, с пенсионеров? На краску нету, хватило бы на соль.

Андрей поехал к бабушке. Машина его привлекала внимание. Незнакомый дед бросился наперерез.

— Рыбу будешь брать? Ягоду? Картошка молодая? — зачастил он, как только Андрей спустил стекло.

Дедов язык сочно пришлёпывал. Зубов, как тут повелось, не было.

— У него дорого! У меня бери!

— У меня!!! Крупная!!!

Со всех сторон бросались на джип, как под танк, сивачёвцы...

Андрей удивился: бабушкин дом стал вдвое меньше. Время, получается, съедает пространство. Час, как червь, точит сантиметры-метры. У Андрея был ключ от старого замка с отверстием, похожим на значок женской уборной. Он торопился отпереть дом, ожидая, что под замком-то уж точно что-то сохранилось. В доме было низко, пыльно, серо. Пахнуло дешёвым куревом и рыбой. Под потолком висели окуни, нанизанные на проволоку. Один окунь упал, его уже почти доели мыши. Андрей прошёл за печь: на полке стояла бутылка с мутной самогонной жидкостью, в тряпочке, Андрей заглянул, лежало копчёное сало. Ни бабушкиного духу, ни тем более его собственного, детского, не было.

На кладбище, продираясь сквозь сухую, в пояс, траву, Андрей долго искал дедову могилу. Мать его и тётя Тоня были от разных отцов. Хотя обе Сивачёвы. И Андрею досталась эта фамилия — фамилии отцов, настоящего и двух других, к нему не прилипли. Здесь, на кладбище, наверняка лежала куча Сивачёвых, но который был его дед, Андрей не разобрал. Остановился у пирамидки со звездой и бельмом вместо фотографии. Показалось, что эту звезду он помнит. Большая, крупней остальных. Дед был председателем сивачёвского сельсовета. Не мог он лежать под мелкой звездой. Да и оградка, как предупреждала тётка, была давным-давно некрашеная. Живого деда Андрей не застал — попал на Реку, когда над дедом уже взошла жестяная звезда. Тут Сивачёв сообразил, что дедов вечный покой не такой уж и вечный. ГЭС уже достраивают, низы зальёт вода, недаром же все отселились на горки, значит, и дед поплывёт. Андрей посмотрел кругом: все они поплывут. «Выкопать и перенести наверх, к бабушке!» — осенило Андрея. И сразу у его глупой поездки, заключавшейся в хвастовстве новой машиной, появилась хорошая и даже отчасти святая цель.

Сивачёв покатил обратно в гору. В нём было так много грусти и жалости (чуть пьяной, конечно), что он решил заехать к родителям Сашки Кузнецова — утонувшего подводника. Сашкину мать он не узнал, переспросил: она ли? Женщина подтвердила, буравя Андрея заострившимися от тревоги глазами. В лице её уже была врождённая готовность к любому горю, хоть даже к войне: сжатые брови, опущенный рот, беспросветные глаза. Чуть не бежал из огорода дед — видно, Сашкин отец. Сдерживали его хлопающие калоши. На ходу он раскатывал рукава байковой рубахи.

— Только сегодня узнал, что с Сашкой случилось,— растерялся Андрей.— Я Сивачёв...

Женщина закричала, замахала руками. Мужик бросился к ней, бормоча:

— Мать, мать, мать. Чего ты раньше времени? Сядь, мать.

— Давай бумагу! Чтоб печать синяя была! — заорал дед на Сивачёва, держа обмякшую бабку свою в крепкой охапке.— Синюю давай, круглую!!!

— Я — Андрей Сивачёв, Сашин одноклассник, бабы-Нюрин внук. Я сегодня приехал. Мне дядя Коля сказал, что Сашка на «Курске» служил. Я думал...

— В манду твоего дядю с «Курском»! Сашка в Индийском океане, на «Курчатове». В автономке. Не знаешь, так губами не шлёпай. Мать,. ..издит он! Не знает он Сашку.

Дед уволок стонущую бабку во двор и в дом. Захлопали двери, а Сивачёв захлопал чуть не лопнувшими от стыда глазами.

Провокатора дяди Коли дома не было. Вместе с червивым дядей Мишей уплыл он проверять сети. А тётка управлялась — кормила скотину, желая ей лопнуть, треснуть, провалиться к чертям собачьим. Скотина хрюкала, визжала, гоготала, мыкала — неслась песнь торжествующего животноводства. На крылечке сидела баба Маня с подсолнухом в руках, в нимбе из мошкары. Впрочем, мошкара суетилась над ней без особого аппетита.

— Как там моя дочь в Перевалихе живёт? — спросила баба Маня у подсевшего к ней Андрея.

— Не знаю,— удивился он,— я ж её не видел,— и добавил: — Ночь была.

— А зятя видел? — пристала бабка.— Зять машины собирает, а люди нет бы денег дать — поят. Споили уже, наверное. Зимой, как Река встанет, к дочери поеду. Если зять не выгонит.

— Зятя видел! — догадался Сивачёв.— Если он машины собирает, то видел. Беззубый?

— Лысый он,— уточнила бабка.— Пьяный был?

Сивачёв утешил старушку:

— Не, не пьяный. С перепоя.

Баба Маня принялась раскачиваться из стороны в сторону, что должно было означать осуждение зятя. Андрей разглядывал черёмуху: листья её кое-где полимонели, издали казалось — на черёмухе растут лимоны.

— Бегу, бегу! — выскочил из-за угла дома раньше своей хозяйки радостный голос.— Где там мой однокашник?!

Андрей встал и грудью встретил бросившуюся на него низкорослую женщину. Руки её жали Андрееву спину, шарили по ней и егозили. По груди Сивачёва каталось лицо, моча слезами орла на футболке. Оно, лицо это, ещё и тушь размазало от крыла до крыла. Оторвавшись, гостья допрыгнула до Андреева подбородка и чмокнула в него — так собаки лижут любимого хозяина.

— Не забыл Ленку Дудину! — радостно провозгласила коротышка.

— Не забыл,— смог подтвердить Сивачёв.

Память завертелась в голове, заглядывала там во все двери, выдвигала ящики и сметала хлам с полок, но Ленки Дудиной не находила.

— Садись,— пригласила Ленка и села.

Сразу высоко оголились её сосисчатые ноги в сиреневых носках и пластмассовых шлёпанцах в тон. Под розовой кофтой прошлась туда-сюда, вверх-вниз ничем не стеснённая грудь. Бабка Маня подвинулась, но не ушла.

— Как живёшь? Женат? — приступила Ленка.

Передние зубы у неё были, что выгодно отличало женщину от прочих сивачёвцев. Андрей пожал плечами. Можно было понять: так себе живу, так себе женат. Незнакомка Дудина огладила свои ноги. Над левой коленкой блеснула рыбья, в рубль, чешуина. Сивачёв уставился на неё, гадая: отвалится, нет? Вдруг Ленка Дудина — русалка, небрежно почистившая свой хвост? Он представил: вот она вылезает на берег, берёт нож и чистит с хвоста чешую, словно обыкновенная женщина, бреющая ноги. Потом размыкает свой хвост надвое, прячет плавники в сиреневые шлёпанцы и идёт завлекать мужиков.

— Одна-а-а…— распевала Ленка Дудина о своей судьбе.

Бабка Маня раскачивалась — осуждала теперь уже Ленку. Сивачёв хотел пройти в дом, но не мог — засада сидела крепко.

— Пойдём ко мне,— предложила Дудина,— чаю попьём,— и она опять огладила свой разделённый на две ноги хвост.

— Я спать хочу,— признался Андрей,— я с дороги. Всю ночь не спал.

— Так у меня и поспишь,— повела ногами Дудина.

Баба Маня изобразила лицом: «А я ничего не слышала, никому ничего не скажу». Сразу стало ясно: скажет, ещё как и сколько!

— Тётка обидится,— юльнул Сивачёв.

— Чего ей обижаться? Мы ж однокашники, наше дело молодое! — захохотала Ленка.

— Устал,— отбивался Андрей от русалки-Ленки.

— Ладно, проводи меня,— встала она тяжело, вздыхая не легче.— Твоя машина? — показала на джип.

Сивачёв кивнул. Ленка тоже кивнула, убедившись в сивачёвской кредитоспособности.

— У меня двое пацанов. Старшего надо в училище собирать. В город поедет. Займи пять тысяч.

— Не могу,— отказал Сивачёв,— я деда приехал выкапывать. Расходы. Людям заплатить. Новый гроб там или ящик какой, памятник, оградка.

— На хрен тебе сдался этот дед?! От него уже и червей не осталось! — ахнула Дудина.— Ты о детях подумай.

Ленка удалилась, цепляя на ходу ногой ногу — хвост срастался. Сивачёв о Ленкиных детях думать не хотел. Он пошёл спать. Сон закачал его, как ржавый противень. «Плашкоут!» — вызвалось из памяти слово. Ночью, часа в два, завизжал дяди-Колин мотоцикл. Тётка с дядькой взялись потрошить и солить пойманную рыбу. Хоть и без всякого здоровья.

— Не знаете каких-нибудь бичей — нанять деда выкопать? — спросил Сивачёв за обедом.

— Чего?! — взвыл дядя Коля.— Какого ещё деда?!

— Своего, не чужого. А надо бы всех. Затопит же их. Не стыдно будет с берега на гробы дедовские смотреть? — поддел Андрей, злой на дядьку ещё за вчерашний «Курск».

— Так ты их выкопать предлагаешь?! — дядя Коля тоже сердился.

— Предлагаю,— заявил племянник.— Взять лопаты и выкопать всех нижних.

— Как картошку?! Покойников наших?!

— Грех-то какой! Грех! Грех вам! — запричитала баба Маня.— Вечный покой им. Вечный покой.

— Земля пухом,— вставила тётка Тоня.

Дядя Коля уставился на Сивачёва с немым вопросом: «Ну?!!»

— А по воде костям плавать не грех?! Это так вы вечный покой понимаете?! — Андрей встал.— А я у попа спрошу, грех или не грех,— вдруг пригрозил он.

— Иди спроси! Попов тут нету! — ткнулись ему в спину дядькины крики.

Андрей завёл джип, хоть и поклялся беречь соляру, поехал, выглядывая магазин с Петькой Тиликовым. Магазин был один, нашёлся скоро. Называлось заведение «Доминика». В магазине точно был Титька, мигом сообразивший, что торговле на сегодня конец. Поехали к Титьке домой.

— Магазин у тебя интересно называется…— удивился Сивачёв.

— В честь дочери, ничего интересного,— отмахнулся Титька.

— У тебя дочь — Доминика? — не поверил Андрей.— Где это вы выкопали такое имя?

— Жена называла. А выкопала в телевизоре. Где ещё? Сериалы там всякие,— Тиликов вздохнул.

Возле Петькиного дома на убитой земле прыгала та самая Доминика — рыжеватая, веснушчатая девчонка с ободранными коленками. Она играла в классики, стараясь не задеть воображённые ею линии. На машину она глянула мельком, одним взмахом раскосых глаз быстрого речного цвета.

— Одна дочка у тебя? — спросил Петьку Сивачёв, вынимая из дорожных запасов три бутылки на встречу.

— Две,— помрачнел Тиликов.— Старшая замуж вышла, уехала.

Титькиной жены дома не было — уплыла на острова за ягодой. Петька сам накрывал на стол, приговаривая:

— Сырокопчёнка. Подсохла немного, но так даже лучше. Дозрела, букет раскрылся. Шпроты. И зачем я только их завёз? Ни одна зараза не купила. А просили: привези, Петя! Списать пришлось. Но они хорошие, не бойся, никто ещё не умер. Сыр на хлеб мазать. Дочка любит. А эти не жрут. Не понимают вкуса. Тоже вот списал две из шести. Арбуз. От сладости лопнул, ешь прямо ложкой, хлебай, как я.

От арбуза несло откровенной бражкой. Сивачёв хлебать отказался. Титька вздохнул:

— А я ем. Куда-то надо ж это девать. Не выбрасывать же. Моя уже варить разучилась. Куда тут варить, когда просрочку доедать надо? Она ещё и пилит: не смог продать — жри. Всё правильно, бизнес есть бизнес. Ты колбасу-то ешь, она сейчас в самом соку.

Сивачёв куснул твёрдый жирный ломтик. Вкус был кисловатый. А Титька смело хлебал арбуз, чавкал даже. С едой к нему в голову поступила мысль:

— Это не ты мне все арбузы своим джипом передавил? Твоя машина на «каэске» была?

Андрей рассказал о погрузке, о тощем водиле, пинавшем арбузы.

— Наёмный человек, пролетарий,— отмахнулся Тиликов.— Но ты-то куда смотрел?!

— Я ж не знал, что это твои арбузы,— оправдывался Андрей.

— В салон надо было взять,— гундел безутешный бизнесмен Титька.— На сиденье положить.

— У тебя на нижнем кладбище кто-нибудь похоронен? — перебил Тиликова Андрей.

Тиликов зажевал быстрее — так он думал.

— Бабка по отцу, её брат дед Кузьма...

— Так вот все они утонут! — перебил Сивачёв.— Выкапывать надо, переносить на гору! Не понимаю, чего вы тут сидите, кого ждёте?!

Петька трогательно, синё глянул на Андрея и повторил, как сговорившись с бабой Маней:

— Грех ведь...

Тут Сивачёв лопнул от злости. И про гробы плавающие кричал, и про черепа, на берег выброшенные, и про кости, перемолотые турбинами ГЭС. И всё это из-за Петьки, дяди Коли и подобных им потомочков!

Петька Тиликов виновато мычал. Сивачёв потребовал проводить его к местному радисту, чтоб дозвониться до какого-нибудь попа. Провожать пришлось недолго — радистка Галка жила в доме напротив.

— Попа? Где ж я вам возьму попа? — закапризничала она.— Если бы больница, телеграф или какое-нибудь учреждение…— взялась она перечислять.

— Поп тоже учреждение,— перебил Сивачёв,— духовное учреждение. А не знаете, так и скажите. Свяжите меня с Максимом из Перевалихи.

Радистка связала. Раздался спокойный, внимательный голос Максима (и не скажешь, что из «пленных». Как тут всё перепуталось! «Пленные» — как люди, а люди — как... Титька). Сивачёв, заплетаясь в мыслях и словах, изложил свою просьбу: найти какого-нибудь попа и получить от него разрешение выкопать всех нижних покойников или, «если эти черти не захотят», хотя бы одного сивачёвского деда.

— Черти — это кто? — осторожно уточнил Максим.— Нижние покойники?

— Родственники их долбанные! — закричал Сивачёв.— Тиликовы всякие!

— А я чё? Я чё, против, что ли?— струсил Петька, топыривший рядом уши.

Максим проговорил-повторил задание:

— Найти попа, чтоб разрешил родственникам перезахоронить покойников с нижнего сивачёвского кладбища. Так? Или отдельно деда Сивачёва. Так? И узнать мнение попа насчёт греха. Так?

Сивачёв порадовался единственному нормальному человеку. Единственному на двух берегах. Пошли с Петькой назад.

— Кто такая Ленка Дудина? — вспомнил вчерашнюю русалку Сивачёв.

— Блядь,— просто пояснил Тиликов.

— А говорит, одноклассница наша.

— Не, на год моложе,— авторитетно заявил Тиликов.— Твой дядя Коля сегодня в магазине рассказывал: у Ленки от тебя ребёнок. Старший который. Что она с тебя вчера алименты требовала за шестнадцать лет.

— Ребёнок?! Мне ж двенадцать лет было, когда меня мать забрала! — заорал на Петьку Сивачёв.

— Да понятно, понятно,— осенило Петьку,— в двенадцать лет ты не мог. Технически!

Снова сели к просроченному столу. Сивачёв уже пил и ел без страха и упрёка, жаловался на дядю Колю. То у него Сашка утонул, то Ленка родила, то «пленный» брата с матерью убил.

— А мать живая! Письма шесть лет пишет! — горячился Сивачёв.

— Это он прибавляет,— разъяснял Титька дяди-Колину философию,— ему так интереснее. Но жизнь всё равно знает. Одного брата убить бывает и мало. Обычно это с матерью делается. Подводники — они тоже... они тонут, не сегодня, так завтра. А Ленка, может, потом от тебя родила. Позже.

— Да я не был здесь тридцать лет! — ахнул Сивачёв.

— Тридцать лет? — уцепился за спасательный круг круглой даты Титька.— Надо за это выпить!

Выпили и закусили арбузом. И ещё. Потом приплыла Петькина жена — тощая, с золотыми зубами и ведром неразборчивой ягоды. Жена ядовито оглядела застолье. И только тогда еда окончательно испортилась.

— Пелевалиха вызывает! — закричала Доминика.

— Удалось связаться с отцом Сергием, настоятелем Успенского храма в Петропавловске. Отец Сергий говорит, что греха в перезахоронении нет. Смысла тоже нет. Он недавно выпивал во славу Божью красненького с главой районной администрации, так тот ему по секрету сказал, что уровень водохранилища ожидается выше запланированного. Слышите меня? Выше. Затопит не только нижнюю часть, но и верхнюю. Сивачёво наверху тоже затопит. И Верхнюю Перевалиху нашу. Батюшка просил его не выдавать. Не поднимать панику среди населения.

— ...издец! — выругался Сивачёв.

— Точно,— подтвердил Максим.— Только батюшку не выдавайте. Всё равно что на исповеди узнал.

Сивачёв отмахнулся от Титьки, приглашавшего продолжить застолье, пошёл к машине, волоча ногами, как раненый.

— Стой! — скомандовал Петька.— Ещё о делах не поговорили. А дела нехорошие. Я деверю должен шестьдесят тысяч — он мне на открытие давал. Он сам из лесных. Они здесь хозяйничают.

— Отвали,— велел Сивачёв, норовя оглоушить Петьку дверцей.

— Займи! — очень жалобно и трезво попросил Петька.— А то меня убьют.

— Вот это правильно, а то дядя Коля скучает,— захохотал Сивачёв.— И одного тебя мало убить. С мамашей интереснее.

Дядя Коля во дворе чинил тротуар, менял прогнившую доску на свежую. Свежая доска была шире. Дядя Коля её бережно подстругивал.

— Дядя Колечка,— восхитился племянник,— строгает досочку! Ножками — топ-топ. А водичка — буль-буль. И всех затопит! И нижних, и верхних. Поп сказал: аминь! А ему — глава района по пьянке. Всех затопит. Ну и хрен с вами!

Сивачёв захохотал, глядя на онемевшую родню (у бабы Мани изо рта высыпалась чёрная подсолнечная шелуха, которую старуха мусолила дёснами за неимением зубов). Вернулся в машину и поехал ночевать в бабушкин дом.

— Нажрался! — пояснил дядя Коля жене и крёстной.— К своей подался!

Сивачёв в другой раз отпер старый дом. Ничего не изменилось, дом был всё тот же — отталкивающе убогий, пропахший дядей Колей. Сивачёв содрал с проволоки сухого, как лист, окуня, расцарапав руку плавником. Отшвырнул рыбёшку, а потом ещё и запнул её под разложившийся от ветхости комкастый диван. Кроме дивана, спать было не на чем. Сивачёв вернулся в машину. Он уставился через стекло на дом, но, кроме этой развалюхи, ничего у глаз не вставало. Не оживала бабушка, не оживал он сам. Те двое выгорели, как фотографии на кладбищенских памятниках. Остались одни бельма. И, если зажмуриться, Река на изнанке глаз.

Всё-таки он улёгся на диване. Диван давил его и мял. Спать было неудобно. Да ещё бабушка жарко натопила печь — стряпала, наверное. Вот она вышла из-за печки. Андрей замер, помня, что бабушка его — покойница. Покойница сама смущалась. Отворачивала лицо, прятала его под козырьком белого платка. Андрей боялся, что она ненароком покажет лицо, но чувствовал, что и бабушка этого не хочет. Словно они оба знают о какой-то жути, произошедшей с лицом, и договорились её скрывать. Бабушка распахнула дверь, встала на пороге в беловатом свете. Сивачёв видел её спину в задранной на поясе кофте — кофту утянули вверх сутулые плечи.

«Тип-тип-тип-тип»,— еле слышно запищала бабушка Нюра.

Больше она не пошевелилась, только пищала, как комар: пи-ти-ти-пи-тип. Андрея потянуло вон, прочь, на улицу. В избушке вдруг закончился воздух. Надо было миновать вставшую в дверях бабушку, её спрятанное платком лицо. Андрей нацелился проскочить боком, но замер у бабушки за спиной. Перед домом летела сильная чёрная вода. Бабушка крошила в воду зёрна или крошки — не разобрать. Кормила Реку, как своих цыплят. И всё попискивала: ти-ти, пи-пи...

«Ти-ти-пи-пи, ти-ти-пи-пи»,— пикала негромкая, но всё-таки разбудившая Андрея птица.

Он очнулся в машине: дома не было, ничего не было. Один кипящий туман. Показалось, Река захватнически вышла из берегов и оккупировала Сивачёво — Верхнее и Нижнее, а на том берегу — Верхнюю и Нижнюю Перевалиху. Напала на сонных на слабом раннем рассвете.

Андрей хотел было уехать, но не посмел тронуться с места, не посмел потревожить серое утреннее дыхание тёплой летней земли. Андрей думал, что значит его сон. И додумался: он здесь чужой, ему надо проваливать, не беспокоя ни живых, ни мёртвых. Река кормила бабушку, и бабушка должна накормить собой Реку. Вспомнил он утонувшего бабушкиного племянника Сёму. Сёма был говорун и хохотун, выпал из лодки в ватнике, в сапогах — утянула, утопила его одежда. Бабушка только и сказала: «Что ж, на Реке живём, от Реки и помирать должны». Никто не плакал над Сёмой, даже мать.

Сивачёв решил узнать у Тиликова про катер. Своим ничего пока не сказал. И они молчали, уважая человека в загуле. Петькин магазин был заперт, возле него галдели две тётки.

— Не откроет! — кричала одна.— Убили его!

— А жена?! — не соглашалась другая.— Жена осталась, откроет. Ей сейчас прибыль надо на похороны.

Андрей хотел спросить тёток, о чём это они спорят, но решил не вступать в интересную жизненную историю. В Титькином доме на Сивачёва набросилась зубастая жена, имени которой он так вчера и не узнал. Жена стучала металлом во рту:

— Дождался?!! Радуйся!!! Из-за тебя, козла, Петьку забрали!!!

Всё-таки Сивачёв вляпался в эту историю. Ночью к Петьке Тиликову явился деверь со своими лесными братьями и забрал Петьку на дальнюю лесопилку. Титькиной жене было велено до обеда собрать долг с процентами — сто тысяч, иначе «Титька не жилец».

— Я-то тут при чём?! — оторопел Сивачёв.— Почему я-то козёл?!

— Занять трудно было?! — орала на Андрея Петькина жена.— Он же просил! Ради дочери! Ради всего святого! Сам вон на машине, а Петьку убили. Чтоб тебя с твоей машиной пополам разорвало!

Выяснилось: Титькины кредиторы решили трясти Титьку, потому что у него «крутые друзья на крутых тачках, у которых полно бабок». Ну так пусть займут Титьке, а им «ждать надоело».

— Он говорил, что брату твоему должен! — вспомнил Сивачёв.— Не будет же твой брат родню убивать?

— Деньги не роднятся,— отмахнулась жена.— Всех убивают, а он что, особенный?

— Так в милицию иди,— наставил на путь Сивачёв.

Петькина жена засмеялась припадочным смехом, зашлась им и, наконец, подавилась. Денег у неё тоже не было. И товар до обеда она успеет только раздать, но никак не продать. Да и товару там тысяч на тридцать.

Сивачёв вернулся за машиной, расспросил у дяди Коли, как добраться до дальней лесопилки, и поехал туда с неясной целью и планом. По пути ему показалось, что его нагло разводят. Что всё подстроено самим Петькой. Тем не менее, Сивачёв всё дальше углублялся в лес и в эту наитупейшую историю. Лесопилка была на месте старой зоны. В зоне сидел пленный Петька — никто Сивачёву. Полное никто. Четыре года в одном классе на разных рядах, не то что партах. Сивачёв проехал под поднятым шлагбаумом. Этот оказался первым. Второй, чуть дальше, был опущен. Поодаль стоял вагончик на сваях: глухая обшитая коробочка и маленькое окошко с прицельным выражением. Сивачёв посигналил: пи-пи-пи-ти! По трапу, сотрясая его, сошёл крупный парняга с голыми мощными руками. На его широком торсе еле сидел кургузый жилет. Карманы штанов топырились во все стороны, заставляя задуматься об их содержимом.

— Тиликова давай! — приказал парняге Сивачёв.

— А то чё? — уточнил парняга, улыбаясь без верхнего резца слева.

Сивачёв медленно достал трубку — заурядный мобильник, но Андрей понадеялся на дикость собеседника.

— У меня спутниковый телефон,— покачал трубкой Сивачёв,— в телефоне — номер начальника ГУВД края. Он мой друг. (У Сивачёва действительно был сотовый номер гувэдэшника, случайно подцепленный на какой-то косвенной пьянке. Было это давно, позвонить так и не пришлось.) Если вы сейчас не отпустите Тиликова, я наберу Шурика, то есть Александра Петровича. Он вышлет вертолёт с омоновцами, и от вашей лесопилки останутся одни опилки. Если вдруг не дозвонюсь,— Сивачёв боднул паренька взглядом,— дозвонится Максим. Номер я оставил.

Паренёк сплюнул (раз в десятый уже) и повернул восвояси. Из вагончика навстречу ему спустились ещё двое: круглый в кожаной куртке и длинный в джинсовой. Троица на бис прослушала повтор Андреева выступления, по очереди и хором сплёвывая. Так они метили территорию, по обычаю современных самцов. Не сказав ни слова, хозяева лесопилки удалились за вагончик, откуда погодя с грохотом выполз настоящий БТР. Боевая машина, калеча кусты, объехала шлагбаум, Андреев джип и удалилась в грохоте и треске. Сивачёв расценил этот манёвр как капитуляцию. Оставалось найти Титьку или его труп. Сивачёв ещё раз посигналили: ти-ти-пи-пи! ти-ти-пи-пи! Дверь вагончика неуверенно разожмурилась, показался Петька Тиликов. Озираясь и чуть ли не приседая, он бросился к сивачёвской машине. Под шлагбаумом Петька постыдно прополз на карачках.

— Деньги привёз? Отдал им? — накинулся Титька на Сивачёва.

— С какой такой радости? Сам отдашь!

— Что ты наделал! — застонал Петька.

Сивачёв разворачивался. Петька стонал и бился головой о мягкий подголовник. Проклинал он почему-то не деверя, а опять-таки Сивачёва. Андрею хотелось вмазать Петьке в рыло, до сих пор отчего-то целое. Он, Сивачёв, спас говнюка Титьку, а тот ещё и в претензиях. Со злости Андрей газанул и резво погнал прочь. А зря. Шлагбаум, что прежде был гостеприимен, теперь загораживал путь. Помогал ему всем своим телом БТР.

— Приехали! — взвыл Петька.— Что теперь делать?! Ты, умный!

— Иди к ним, скажи, что выплатишь постепенно.

— А я не говорил, да?! Не говорил?! — завизжал Титька.

— Заткнись,— посоветовал Сивачёв,— а то из машины выкину. Я им сказал, что начальник ГУВД — мой друг, я позвоню — он вышлет сюда вертолёт с ОМОНом. Они теперь не сунутся. Постоят и уедут.

— Так звони! Чё ты сидишь?! Давай вертолёт!

— В рыло бы тебе дать,— признался в своих намерениях Сивачёв.

— Сказал «вертолёт» — давай. За базар отвечать надо,— поучал Петька.

БТР стоял смирно, без признаков жизни и агрессии. Сивачёв соображал, как его объехать. Место было неудобное: с одного боку — заросший откос, с другого — гора. Только вертолётом можно облететь.

— Генка Сивачёв у них пилу сломал,— тихо и печально заговорил Петька,— новую пилу, японскую какую-то. Привязали за ноги к тракторам и дёрнули.

— А я был в Японии,— перебил его Андрей, чтоб сменить тему.— Что меня там добило — унитаз с пультом. Садишься на унитаз, берёшь пульт и выбираешь температуру воды, аромат, напор. Всё, что хочешь, ради твоей задницы.

— Тоже мне счастье — жопу вылизывать,— надулся Титька и закрыл глаза.

То ли не хотел разговаривать, то ли просто не выспался. Увезли же его ночью.

«Уехать, уехать отсюда,— молило и ныло внутри Сивачёва,— скорее, скорее уехать, уехать. Господи, если Ты есть, придумай что-нибудь, ну хоть какой-нибудь вертолёт! Не стоять же здесь!» Сивачёв стал представлять Господа, к которому так настойчиво обращался. В ответ ему всплывало лицо Каина: смуглое, белоглазое, с дырявым улыбчивым ртом. Или тот же Каин у креста на мосту, его белая склонённая голова. «Ходит он, хо-о-одит!» — пела где-то сбоку баба Маня.

— Есть какие-нибудь дороги отсюда? — толкнул Сивачёв Титьку.

— А? Нет,— мякнул Петька,— вертолёт вызывай. Пока светло. Им ещё лететь…— Петька сонно запыхтел.

Сивачёв достал бутылку, отхлебнул. Светлая жидкость ничего не прояснила — ни в голове, ни в этой невразумительной жизни. «Господи! — Сивачёв уже прямо обращался к убийце Каину.— Давай разрули как-нибудь! Ты же тут все ходы-выходы знаешь, каждого зайца в лицо!» Внутри себя Сивачёв кричал и выл, внутри себя — жильё без соседей, делай что хочешь. А снаружи стояла, не шевелясь, тишина, сама оглохшая от собственной неподвижности. В БТР что-то лязгнуло, как взвизгнуло. Это тишина переступила с ноги на ногу. Сивачёв закрыл глаза. Он тоже плохо спал этой ночью. Сначала ему приснился шум вертолёта, а потом хрип БТР. Сивачёв и Петька враз очнулись: вертолёт точно тарахтел, БТР уходил в синих клубах чада.

— Прилетели, что ли? — ворчливо уточнил Титька, недовольный опозданием вертолёта.

Андрей повёл джип, боясь на каждом повороте врезаться в подкарауливающий их БТР. Но дорога была пуста. Только наверху, над тайгой, ходил кругами неопознанный вертолёт, вороша макушки.

— «Пленные» из зоны сбежали! — догадался Петька.— Это просто «пленные» сбежали!

Сивачёв объявил тёте Тоне, что уезжает. Тётя Тоня с удовольствием покивала.

— На рыбалку, что ли, не съездим? — обиделся дядя Коля.

С Титькой Сивачёв решил не прощаться. Но Титька сам явился к нему.

— Завтра катер пойдёт,— порадовал он.— Деверь условия поставил: магазин теперь его, называется «Татьяна», а я зачисляюсь продавцом. Процент от выручки и списание тоже моё. Товар уже в Перевалихе. Завтра в девять, если тумана не будет. Ты там за погрузкой проследи.

— Татьяна — его дочка? — уточнил Сивачёв.

— Нет, баба его. У нас здесь живёт. А жена в Перевалихе. У него ещё в Петропавловске есть. Здешней бабе надо под запись давать, без денег. Он так сказал.

— Поздравляю! — порадовался за Титьку Сивачёв.

— Доминика плачет,— признался Титька,— над ней ребятишки смеются. Раньше на магазине «Доминика» висела, а сегодня уже «Татьяна».

— Привыкнет,— пообещал Сивачёв.

Дядя Коля вручил Сивачёву гостинец на дорожку — трёхлитровую банку икры. Икра была мутноватая, но вкусная — с зеленью, с чесноком. Он у них такую пробовал. О перекопке нижних покойников оба помалкивали. Тётя Тоня попросила взять на ту сторону бабу Маню со знакомым дедушкой. Старички заскучали по деткам.

— Пассажиров с вещами загрузил! — доложил утром дядя Коля.

Андрей только проснулся, но точно помнил, что ключей от машины дяде Коле не давал. Ворвалась на проводы Ленка Дудина. Опять катала головой по орлу, но слезами уже не мочила. Отозвав в сторону, ещё раз спросила, даст ли Сивачёв денег на ребёнка. Сивачёв подтвердил: не даст. Припомнил, что Ленка — не его одноклассница, а на год младше.

— А я, дура, тебя ждала! — упрекнула верная Дудина.

Пришло ещё трое незнакомых провожающих. Все с вёдрами. Сивачёв наотрез отказался покупать их ягоду и рыбу.

— Специально готовили,— возроптали они.— Всё свежее, недорого.

— Бери,— советовала тётя Тоня,— в Петропавловске продашь. В драку разберут. У них там дороже. Я тебе в тройной целлофан пересыплю. Не потечёт.

Сивачёв обречённо взял ведро черники — Лиле в подарок. Брусника и свежая сорога бросились к дедам, умоляя их купить гостинцы детям. Старики, поторговавшись, купили. Тётка пересыпала-перекладывала продукцию в пакеты, «как к Христу за пазуху». Покупки составили в багажник джипа, где уже громоздилось не меньше пяти сумок и банка с солёными груздями.

— Хоть на импортной машине перед смертью покатаемся! — проблеял дедушка с жёлтым крючком единственного зуба.

— Зять у меня сам машины собирает,— напомнила баба Маня.

Старички предались семейному хвастовству, перетёкшему в обиды и жалобы. Полосатый Василь Петрович взял с Сивачёва три тысячи, а с дедов — по пятисотке. Деды возроптали, долго путались в деньгах, норовя отдать самые мятые и мелкие.

— Так ты там проследи за погрузкой,— пристал к Сивачёву запыхавшийся Титька — явился всё-таки,— и посмотри: он себе не крысит? А то не хватает, бывает. Прошлый раз двух банок сгущёнки не было. А водки у тебя не осталось? В магазине продам, тебе-то она не нужна.

— Пошёл ты…— попрощался с Петькой Сивачёв.

Сивачёвский берег оттолкнулся и начал медленно отползать назад.

— У меня мочевой слабый,— признался за спиной Сивачёва дед.— Ничего, я бутылку взял с широким горлом.

— В дороге всякое бывает,— ободряла его баба Маня.

Сивачёв попробовал спать — не получалось.

— Старший-то его, говорят,— распевала баба Маня,— а младший — Тиликова. У Титьки ж одни девки, он пацана хотел. А тоже не помогает. Ей никто не помогает. Всё одна. На ягоде живут. Как позаниматься — все тут как тут, а помогать — нет их. На лесопилку её вдвоём возили, чуть не поубивали друг друга. В магазине рассказывали.

— Магазин-то забрали у него! — перебил дед.— Миллион лесным задолжал. За зятя платил, чтоб не посадили. Зять его по пьянке соседа застрелил. Самооборону ему сделали.

— Чё творится?! — восхищалась баба Маня.— А слыхал ты, что затопят до верхов? Поп по рации передавал.

— Отвернись,— попросил дед,— мне тут надо.

В Перевалихе Сивачёв открыл багажник. В него натёк рассол с ягодным соком, из дырявой бабы-Маниной сумки просыпалась земля.

— Что тут у вас?! — вытаращился Андрей.

— Деда мой,— призналась баба Маня,— Миша выкопать помог. Деда мой ужас воды боялся. Не дай Бог, говорил, потонуть. От живота помер. Нас с ним где-нибудь на горочке. И гроба второго не надо. Подвинемся как-нибудь в одном.

Сивачёв взял бабы-Маниного деда и понёс к дочкиному дому. Ему было тяжело.

В полдень Сивачёв выехал из Верхней Перевалихи, радуясь, что дорога выпала на день. На выезде его догнал раскоряченный мутант бабы-Маниного зятя. Из кабины выскочил радист Максим.

— Хорошо, что догнал вас. Я связался с комиссией по затоплению. Могу дать их телефон. Они мне ответственно заявили: все кладбища перенесут! За государственный счёт. Всех родственников письменно известят. Всё будет хорошо.

Максимово лицо так радовалось, так сияло, как будто все сивачёвские покойники были его собственной роднёй.

— Ты убивал кого-нибудь? — невпопад спросил радиста Сивачёв.

Максимова радость тут же потухла, лицо разобиделось до слёз.

— Разве я вас чем-то огорчил? Я хотел помочь,— поник он.

— Спасибо тебе,— пожал Сивачёв Максимову руку,— ты мне очень помог. Ты самый лучший радист.

— Никого никогда не убивал,— жалобно заверил Максим.

— Я понял,— кивнул Сивачёв.— Прощай!

Сивачёв ковылял лесом, полз по разобранному мосту, болтался на щебёнке, слеп в глиняной пыли. Остановился он только на асфальте у первой заправки. Достал банку икры и принялся жадно есть грязной пластмассовой ложкой, завалявшейся под сиденьем. Из соседней машины его несколько раз сфотографировали. Он слышал молодой смех и комментарий:

— Смотри-смотри: жизнь удалась. В натуре!

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет