Мнения
Шашек и Машек
Маша в красном пальто стояла возле белого медведя – тот красовался, девушка млела
National-Travel.Ru

В обед сходил по маленькому дождь, после него осталось серо и сыро. Посетителей не было. Туристы (а у нас харчуются одни туристы) предпочли сегодня душные рестораны в центре. На реке хорошо только в жару. А жары больше не будет – сентябрь. Надо искать другую работу. Прошёл по реке катер, тихо забаюкал нашу посудину. Зыбкость и неуверенность в ногах – моё всегдашнее состояние. И настроение. Три месяца прошли, а мне всё зыбче и зыбче. Качает даже в постели под одеялом. И впечатлений нет, чтоб отчитаться Боре. В первые дни я всё записывала в тетрадку, боялась упустить слабейший оттенок, запах, звук. Первая моя запись была: “В аэропорту растёт тысячелистник”. Меня поразил тысячелистник в пяти тысячах километров от дома. По моим представлениям, здесь не должно было быть ничего и никого знакомого. А был даже репей. Правда, мордатей нашего. Сытый такой репей, кормленный. Запах яблок с корицей, лепестки роз, накапанные на брусчатку, баклажановые негры. По договорённости я обо всём писала Боре. И вот Боря, как вампир, высосал из меня все впечатления. Сейчас встану и пойду смотреть на реку. Попробую описать Боре, какая сегодня река. Дрожащая, подергивающая серо-зелёной кожей. Хотя река ему, наверное, ни к чему, раз он пишет о маньяках. Мне сдаётся, ему нужней рыжие щетины пустырей, кишечные теплотрассы, ржавые задворки гаражей, разросшиеся грибницы дач – самые маньячные места, которых у нас там в избытке. Но он говорит, давай местный колорит. Боря задумался о маньяках в международном масштабе. Он вообще-то талант, Боря...

Думала, на набережной ни души, а там целых две. Влюблённые, наверное. Надо уйти. Неудобно глазеть. Кормят лебедей. Лебеди здесь оказались не такими, какими я их представляла. Я думала, они ангелы, тихо скользящие по зеркальным водам, а оказалось – те ещё черти: шипят, дерутся, обижают уток. Глаза их длинно подведены чёрным. Действуют кучно, настырно, руководит бандой вожак. Ему достаются почти все подачки умилённых туристов. Налопается главарь, урвут по кусочку остальные члены группировки. Утки выживают за счёт манёвренности. Выныривают у лебедей между лап. А лапы-то, лапы! Как вёсла. Влюблённые быстро скормили свой скромный роглик. Стая стоит на воде, ждёт добавки. Утки работают лапами на холостом ходу. Вдруг парень резко побежал прочь от девушки, широко запрыгал по лестнице. Лестница крутая, деревянная, щелястая – японцы в восторге от такого экологически правильного изделия, а вот девушка зацепилась каблуком. Сразу видно, русская – местные каблуков не носят. “Козёл!” – так родно крикнула. Местные говорят ко╢зел. И это у них не ругательство, а пиво, ругательство “волэ”. Русская вернулась к воде. Присела. Её красное пальто отразилось в реке, будто девушка распустила в воде алую акварель. Главный лебедь столбом напряг шею. Девчонка вытащила из рюкзака красное яблоко, стала откусывать и бросать лебедям. Лебеди хватали и яблоко. Помнится, один раз вожак проглотил тлеющий окурок. А красиво: девушка в красном коротком пальтишке, красное яблоко, белые лебеди на красном отражении...Опишу Боре. Может, эта девушка сгодится ему в жертвы маньяка. Поругалась с парнем. Тоже, видно, русский.

Включила на кухне чайник. Тишина. Вся посуда перемыта. Вернее, незапачкана. Официанты Ленка и Пепа разгадывают сканворд. Я бы им помогла, если бы знала язык, но я не знаю. Я посудомойка с бизнес-визой. С Борей я познакомилась в общежитии над телом, которое мы жалко и тщетно старались реанимировать толчками в грудь и пыхтением в лицо (мы по очереди сбежались к телу). Точнее, мы познакомились, когда тело увезла скорая. Тогда он нашёл мою комнату и спросил, как меня зовут. И я его разглядела: здоровый рыжий битюг с лицом малыша-плохиша, любителя бочек варений и корзин печений.

– Что предлагаешь делать? – спросил Боря, – Скорая ехала сорок минут. Сердце не дождалось и умерло. А кто тебе этот пацан? Был.

Того пацана я видела первый раз. Пацаном я его вообще не видела – только телом. Должно быть, он, как Боря, был абитуриентом. Боря поступал на филфак, уверенно сливая не с любыми глаголами. Кстати, здесь так и пишут. Боря отслужил в воздушном десанте, и ему, по его признанию, отшибло голову. Наверное, Борю приняли по инвалидности. Боря явился на первый курс, как слон в посудную лавку – там, как обычно, было много фарфорово хрупких, бледненьких девочек и бьющегося стекла очков. Боря трогал девочек за холодные лапки и мягкие розовые ушки – умилялся.

Наш шеф пан Кубка разрешил идти домой. Лицо у него разгорелось, рдеет, предвкушает какое-то удовольствие или просто холодное пиво. Пан Кубка пощёлкивает подтяжками по круглому брюшку, подстёгивает нас скорей уходить. Идём-идём. Русская так и сидела у воды, покинутая даже лебедями (лебеди уплыли позировать к мосту – вспышки фотоаппаратов сверкали как сварка). На её рюкзаке болталось штук пять мягких игрушек – здесь такая мода, но всё ж не в таких количествах. Девушка подняла на меня недавно поплакавшее лицо: солоно промытые глаза, раскисший розовый нос, открытый рот – заплаканные дышат ртом, оттого у них такой глупо – беспомощный вид. “Не надо с ней заговаривать”, – посоветовала я себе.

– Не сидите у воды, – посоветовала я ей, – здесь сыро, ветрено. Простудитесь.

– Я заблудилась, – пожаловалась она.

То, что к ней обратились на родном языке, ни порадовало её, ни поразило.

Странно было слышать “заблудилась” от человека, просидевшего неподвижно полтора часа. Блудят, по-моему, это когда ходят, а не сидят. Девушка не знала ни адреса, где она живёт, ни примет, ни даже линии метро. Она пришла с Сашей, а Саша её бросил. Да, я видела. Он от неё нагло убежал. Девушка при мне набрала Сашин номер, он коротко ответил: “Да пошла ты в задницу!”. Потом просто не брал трубку. “Вот видишь, заговорила, и сразу столько проблем!” – пришло сообщение из рационального отдела мозга в нерациональный. Тогда я переписала у девушки Сашин номер и позвонила уже со своего телефона.

– Саша, – не дала я ему опомниться, – тут ваша девушка заблудилась на набережной.

– Она – не моя девушка, – подумав, ответил Саша.

– Вы знаете девушку в красном пальто? Она заблудилась. Куда ей идти, не подскажете?

– Я уже ей сказал, – не сдавался Саша.

– Объясните мне, как ей ехать, я провожу её до остановки.

– Она всё равно не доедет. Надо пересаживаться на трамвай. Эта дебилка не доедет.

Наконец, Саша смилостивился и объяснил, куда везти девушку. Везти было неудобно – другая линия, потом ещё трамвай. “Расхлёбывай-расхлёбывай”, – пришёл второй немой укор. Девушка во всё время переговоров с Сашей стояла безучастно, так и не захлопнув рта. По лестнице она поднималась впереди меня. Перед моим носом подпрыгивали и покачивались: золотистый жираф, пузатая зебра, божья коровка в крупный горох, обезьяна с извилистыми конечностями, крот – неунывающий герой местного мультсериала. Были ещё значки – улыбающиеся на разный манер жёлтые лица, похожие на примелькавшихся за лето японцев. Потом я пошла вперёд, а девушка то и дело отставала. Я посоветовала ей купить кроссовки. Пусть с пальто. Здесь так носят. Здесь много чего носят. Летом я встречала женщин с густо шерстяными небритыми ногами. И ничего – улыбались. В метро у нас из-под носа усвистел поезд. Мы сели на скамейку. Девушка сняла рюкзак и, оживившись, представила мне свои игрушки: жираф Женя, обезьянка Чита-Дрита... Саму её звали Маша. Она училась или должна была начать учиться на каких-то курсах. Я полюбопытствовала, не язык ли она собирается изучать, и Маша снова открыла рот, старательно, было, захлопнутый. Я думала, она спросит, какой язык я имею в виду. Но Маша промолчала, и слава богу. Я не мастерица беседовать с такими Машами. У меня был печальный опыт. Я брала на весенние каникулы девочку-подростка из детдома. Сумрачная девочка Таня Фёдорова попросила разрешения включить музыку. Такой громкой музыки я никогда в жизни не слышала: бум-па-бум-па-бум-па-бум. Ни о каких задушевных разговорах не могло быть и речи, докричаться бы к столу. С отрешённым лицом, как мантру, девочка моя повторяла за певцом: “Я знаю точно невозможное возможно, я знаю точно невозможное возможно”. Я пыталась вытащить её на прогулку, в гости – там были её ровесники, но она, влипнув в диван, говорила, что хочет только слушать музыку. Благо, спала она до двух часов дня – иначе бы я сошла с ума от “бум-па-бум-па”. Правда, в какой-то момент мне захотелось разбить магнитофон и зажать Тане Фёдоровой рот обеими ладошками. Нельзя таким, как я, давать детей. Я с ними не умею. Хотела научиться, теперь стыдно вспоминать.

– Нравится город? – спросила у Маши (мы уже минут двадцать герметично молчали).

Маша кивнула открытым ртом. Совершенно русская девочка: русая, нос кучкой, простодырый рот, пушистая бородавка на щеке. Как она сюда попала? “Не надо ничего спрашивать!” – остерёг внутренний голос, оттого, видно, такой умный, что живёт внутри – в тепле и тьме, и с холодной, освещённой действительностью не соприкасается.

– Откуда ты приехала? – спросила я.

Маша назвала неизвестное мне имя населённого пункта, я не стала уточнять, где это. Не из Москвы, и ладно. Москвичам здесь не нравится, много раз от них слышала. Темп не тот. А какой у них в Москве может быть темп в таких-то пробках? Здесь пробок нет. И темпа нет. Мы приехали. Тут уж Маша вспомнила дорогу – через два дома до третьего. В этом третьем доме был магазин игрушек – колыбель жирафов и зебр, подвешенных на Машином рюкзаке. Маша, открыв рот больше обыкновенного, уставилась в витрину. В витрине висели куклы-марионетки: ведьма на метле, разбойник, звездочёт и вечная пара неразлучных клоунов – Шашек и Машек. Мне стало смешно: Шашек и Машек – мои новые знакомые! Маша с удивлением обернулась ко мне.

– Я пойду, не ссорьтесь больше, – попрощалась я.

С остановки я видела, как Маша, точно зомби, вошла в магазин. Удобно наблюдать за человеком, носящим красное пальто. Эту мысль надо написать Боре. Может, он использует её в маньяках. Жертва надела красное пальто, сама себя пометила, глупая, сама себя обрекла. Боря взял с меня честное слово, что я никому не проговорюсь об идее его романа. Смешно, кому я могу проговориться, не зная языка? – пану Кубке, Ленке, Пепе, поварихе Марцеле? Идея его романа: маньяк – охотник на маньяков! Боря уверен, что возьмёт с таким романом Букера, а следом и Нобеля. Вообще-то, он талант, Боря...

“Привет, Борька-свин! С тех пор, как мы нашлись на Одноклассниках, я потеряла покой. С тобой вернулась моя свеженькая, глупенькая юность. Вчера я подстриглась. Совсем коротко и с наивной чёлочкой, все говорят, мне идёт (смотри прикреплённый файл). Сравни с моим летним снимком, где длинные волосы (это мы с Вовиком в Египте). Как мне лучше? Твоё мнение? Странно, что ты не помнишь Вовика. Вовик тебя помнит. Все мы, девочки, были влюблены в тебя, а вышли замуж за юристов. Роковое соседство двух факультетов! Короче, я ошиблась. Могу тебе в этом признаться. Я думала, у Вовика больше честолюбия, но он до сих пор судья в райцентре, и большего ему не надо. Хотя предложения были. Мой отец (помнишь моего папу? – ведь ты же бывал у нас дома) много раз пытался его устроить. Но мы никому не хотим быть обязанными! У нас такие принципы! В результате не жизнь, а прозябание. Да, я могу в этом признаться. Зарплата у него, конечно, хорошая, да и я получаю неплохо (всё-таки замредактора и могла бы давно стать редактором, но мне неинтересны хозяйственные дела, я человек творческий). Есть дом двухэтажный, дача у моря, две машины, недавно купили глиссер, но адекватного общения нет. Всё так мелко, неинтересно. Сплетни, сплетни, дрязги. Помнишь, как мы болтали ночи напролёт? Все играли на гитарах, пели, все были поэты. И я была поэтом, Борька! Сейчас перечитываю свои стихи и плачу – сколько я потеряла. Ведь могла бы быть совсем другая жизнь. Я завидую тебе, свин, ты – писатель. Конечно, я с удовольствием помогу тебе в твоей работе. Случаев у нас бывает много. Недавно один псих убил целую семью: брата, его жену, их месячного сына выбросил на улицу на мороз, а над девочкой надругался. Это наша жизнь, Борька! Бери – готовый сюжет. Могу стащить для тебя уголовное дело. Жена судьи крадёт уголовное дело – легко! Рассматривал краевой судья, если б мой Вовик был поумнее, сам бы давно был краевым судьёй. Кстати, председатель нашего суда Леонид Иванович тоже личность своеобразная. По-моему, он рехнулся после смерти сына (тоже можешь вставить интересный эпизодец). У него был единственный сын Саша. Знаешь эту золотую молодёжь? – полная свобода, деньги, крутые тачки, телефоны, девочки, травку покуриваем или что-то даже покалываем (не знаю точно, но так говорят). Леонид Иванович своему дорогому Саше сделал визу заграницу, чтоб он там учился. Он и здесь-то учиться не мог, но таким везде дорога. Наш прокурор сразу свою дочку отправлять бросился. Что крестьяне, то и обезьяне. Дочка вообще тупица полная. Ну вот, перед отъездом они поехали в пригородный кабак отметить это дело. Напились там, накурились и назад. Саша этот был за рулём. Ночь, дождь ещё тогда прошёл. И он пьяный, обкуренный. Перевернулись. “Пежо” разбил и сам насмерть. Остальные так себе – поцарапались. Понятно, горе. Леонид Иванович рыдает. На похоронах человек триста было. Даже краевые судьи были. Похоронили. И тут Леонид Иванович решает заграницу не отменять, а отправить туда друга погибшего Саши – тоже Сашу, но из бедной семьи, вообще, никчёмная семья. “Золотые” молодые его вместо шута в компании держали, и, говорят, ещё и сексуально использовали. Да-да, Борька, готовый эпизод. Сын председателя нашего и использовал. Как этот шут Саша на поминках рыдал, прямо, как девушка! Всем сразу всё понятно стало. Простая семья вместо того, чтоб обрадоваться, стала умолять их Сашу не трогать. Мать, Вова мой рассказывал, лично приходила к Леониду Ивановичу, просила не привлекать. Так и выразилась. Мы все смеялись. Но нашему, если в башку втемяшится, – кувалдой не выбьешь. Сашу этого быстро оформили, загранпаспорт, пластиковую карточку ему завели и ту-ту вместе с прокурорской дочкой! Да на такую зарплату, как наш председатель суда получает, можно семерых за границей содержать. Я бы тоже за границу поехала. Не в Турцию или Египет, а в настоящую. В Париж, например. Мы бы с тобой гуляли по узким улочкам... Я сказала “с тобой”? Прости, Борька, вырвалось. Я не в себе последнее время. Где мы можем встретиться в городе, я часто там бываю. Посидим за рюмочкой? Повспоминаем?”

Я живу в пансионе на тихой крутой улочке. Крутая здесь означает гору, а не статус. Она так и называется Крч. То есть Круча. Легко спускаться домой, тяжело выбираться из дома. По обеим сторонам улицы одинаковые двухэтажные коттеджи. Вторые этажи – мансарды. На стёклах окон лежат яблоки или абрикосы – у кого что. Когда я прилетела, были зелёные зародышевые сосочки, а сейчас здоровые зелёные плоды. Кажется, стекло треснет, и яблоки просыплются в комнату. Засыплют её всю вместе со мной. Я люблю яблоки. Яблоко – первоплод, всё-таки им, а не каким-нибудь там персиком, соблазнилась Ева. На нашем этаже четыре комнаты. Самая дорогая – Элишки-покойницы. Хозяйка боялась: после того, как Элишка отравилась таблетками, никто её комнату брать не захочет, снизила цену, но брали, наоборот, нарасхват. Особенно туристы. Это уже была не просто пустая комната, а комната с какой-никакой историей. Сразу все стали слышать по ночам стоны, стуки, а кто-то до того допился, что увидел и саму Элишку – совершенно голое привидение блондинки. Хотя Элишка, по описаниям хозяйки, была круглой темноволосой коротышкой, расставшейся с жизнью из-за неразделённой любви. Были и другие варианты: не сдала сессию, не дал денег отчим, нащупала опухоль в груди. Но раз паны туристы хотят голую блондинку, пусть. Пани Веверкова с ними совершенно согласна. Наша хозяйка подумывает взять в полиции справку о смерти Элишки и поместить на двери комнаты в рамочке. Для солидности и достоверности. Чтоб другие хозяйки не думали, будто пани Веверкова рассказывает сказки из-за денег. Пани Веверкова кристально честная и хрустально чистоплотная. В двух комнатах живут более-менее постоянные жильцы, а Элишкину и семейную комнаты вечно занимают туристы. От них много шума, луж в ванной и бутылок на кухне. Я писала про Элишку Боре, но самоубийцы ему неинтересны. Они вялые и пассивные, другое дело активные энергичные маньяки. Сегодня я вернулась пораньше, хоть и провожала Машека к Шашеку. Во дворе соседнего дома сидит в кресле дед-инвалид. Выглядит мокрым. Похоже, его не убирали из-под дождя. Машет мне. Он всегда машет мне, а я ему. Может, вкатить его в дом? Хотя это чужой дед, чужой дом, чужая жизнь. Иногда мне остро кажется, что дед ходит. Это Боря заразил меня маниакальной подозрительностью. Поужинаю и схожу к метро купить газету. Надо искать новую работу. Обретать твердь под ногами, на нашей посудине очень качает.

Боря перебирал своими крепкими лапами хрупких сокурсниц, а мы, общежитские, его кормили, стирали его пожитки, лечили его хронический бронхит. Как-то к его дню рождения (кстати, скоро – в октябре) мы наготовили стол и подарков. Таня связала красный шарф на бронхит, Ольга сшила жилет, а я нарисовала стенгазету с поздравительными стишками. Ну вот, стол был накрыт, воздушные шары с сексуальным запахом резины развешаны – мы пошли переодеваться и краситься. Вернулись и застыли в дверях, как три раскрашенные остолопицы: за нашим столом визжала компания неизвестных девиц, и во главе их хохотал Боря в красном шарфе и шерифском жилете. Для нас мест не было, Боря смотрел вопросительно-наивно: вы что-то хотели? Мы не хотели его больше видеть и знать! И этот рыжий двухметровый лис со свиным именем и поведением на другой день удивлялся, с чего бы это вдруг мы испортили ему праздник? Через две недели он пригласил нас в ресторан в качестве компенсации. Ни одна из нас в ресторане не бывала. Тем более, по приглашению парня. Хоть и одного на троих. Мы опять нарядились и накрасились. Боря ахал и жмурился всю дорогу, дескать, он недостоин таких прекрасных девушек. Он привёл нас в рыбный ресторан “Уха”. Танька робко пискнула, что рыбу-то как раз она и ненавидит (мы с Ольгой промолчали, хоть и были с ней солидарны). Боря уверил, что рыбой здесь и не пахнет, и заказал четыре порции костей в сухих деревянных обрубках. Панировка была как опилки. Под рыжей корочкой фри просматривалась картофельная синева. Морс был кислый. Боря выпил водки.

– Это разве рыба? – вздохнул он, – я жил в Одессе, вот там рыба. Шаланды, полные кефали, это – не сказка.

Боря досыта накормил нас одесскими байками (они хорошо глотались, поскольку были пережёваны на сто рядов) и отошёл в туалет на минутку. Через полчаса вокруг нашего стола закружилась встревоженная официантка, сужая и сужая круги. Короче, мы заплатили за несъеденную рыбу и Борькину водку. У нас еле-еле хватило денег, официантка нервно сглатывала, следя за нашими судорожными, трясущимися подсчётами. Боря появился через неделю и опять удивлялся: почему мы его не дождались, ведь он только немного задержался, встретив друга из Дудинки – самого северного города земли, где Боря тоже неоднократно жил. И где тоже водится приличная рыба, не то, что та, в “Ухе”.

Деда со двора незаметно убрали. Или всё-таки сам сбежал? Сосед напротив поливает цветы. В чиновничьем синем костюме, в галстуке, поливает из жёлтой лейки. Костюм ещё куда ни шло, но ведь дождь! Как бы рассмотреть: похож сосед на маньяка? Опять забыла надеть очки. Газета кишит вакансиями, но все они в торговой сфере. А это уже ступенью выше, чем посудомойка. Язык надо знать прилично. Торговля – разговорный жанр. Моя соседка по пансиону как раз работает продавщицей. Исключительно в магазинах русских хозяев. Сами они языка не знают, а разнеженных местных нанимать опасаются, такой гибрид как Катя, – русская со знанием языка им как раз и нужен. Катя куражится над такими хозяевами, как хочет, работу меняет раз в два месяца, неуклонно приближаясь к центру города – к заветным сувенирным лавкам. Чтоб никакой колбасы! Я беру у Кати уроки, но до прилавка мне ещё далеко. Я опять много пишу к себе в тетрадь, но совсем мало Боре. Боря задаёт мне наводящие вопросы: какие здесь марки машин, как одеваются, что пьют, едят, какие у людей привычки и странности? Он добивается эффекта присутствия. Взял бы и купил путёвку на десять дней, невеликие деньги. Эффект был бы полный. А хотела бы я встретить Борю здесь, живьём? Честно – нет. Как я уже говорила, ничего и никого знакомого!

Я опять увидела Машека в красном пальто! Не прошло и трёх дней. В субботу я поехала в зоопарк. Раньше я ненавидела цирки и зоопарки, а здешний зоопарк полюбила. Здесь так много детей. Родители с ними терпеливы и милы – никаких окриков, тычков. Кажется, так просто вести человеческого детёныша за маленькую тёплую лапку, а я вот не веду. Удивительно, самыми недостижимыми для людей чаще всего оказываются самые обыкновенные вещи. Маша в красном пальто стояла возле белого медведя. Блаженно расплющила лицо о стекло, за которым в воде плескался зверь. Медведь то и дело проплывал мимо Машиного лица, щекоча своей желтоватой шерстью стекло с обратной стороны – красовался. Маша млела. Думала, наверное, как бы хорошо было нацепить такого медведя на свой рюкзак. Ага, на рюкзаке её повисла очередная добыча – изумрудный крокодил с ироничной улыбкой. Скоро звери совершенно облепят Машин рюкзак и, вполне возможно, саму Машу. Игрушечные птицы совьют гнёзда в её волосах, высидят игрушечных птенцов из игрушечных яиц. Игрушечные звери нароют нор в её карманах и за пазухой, выведут игрушечное плюшевое потомство.

– Привет! А где Саша? – спросила я, секунду назад подумав: “Вот только не надо её окликать”.

Маша открыла рот, посмотрела по сторонам, сообщила, что Саша где-то здесь. Устав стоя любоваться медведем, мы полюбовались им сидя, потом просто разглядывали людей. Саши не было. Я предложила посмотреть жирафов. Жирафы тоже восхитили Машу. У жирафов были густые женские ресницы. Маша повисла на перилах, норовя свалиться вниз, на рога какому-нибудь из них. Потом мы смотрели игуан, крокодилов, фламинго. Маше всё-всё нравились до детского счастливого визга. Всех она разглядывала с выражением, замеченным мною возле витрины магазина игрушек. Я предложила ехать в город, не дожидаясь Саши (наверняка он снова удрал).

– Понравился зоопарк? – глупо спросила у Маши, как у ребёнка.

Она в ответ затрясла головой. Почаще бы ей мыть волосы. Да и на пальто забурело пятно. Неухоженное дитя без мамы. Я проводила её только до трамвая, дальше она поехала сама. Расплющила лицо и ладони на заднем стекле, как в зоопарке перед медведем. Надо было ей сунуть в карман пальто записку с адресом на случай, если Саша снова её бросит. А он её бросит, конечно. Может, у них такая игра? Сумасшедшая парочка. Шашек и Машек.

“Привет, поросёнок! Почему это ты решил, что я тебя дразню?! Вовсе я не дразню, в следующий вторник точно буду в городе. Где встретимся? Мне всё равно, где. Я на машине. Значит, мой Вова похож на плешивого хомяка? А вот птичку нашу попрошу не обижать! Почему тогда ты не написал, на кого похожа я? Это даже хамство с твоей стороны – не сделать женщине комплимента. Хотя ты всегда был такой свин. Происшествий пока никаких. Ну, бабушку топором зарубили. Вот так жила одинокая бабушка, копила в чулке пенсию, и тут нашёлся какой-то Раскольников – слесарь с газового участка, он к ней в этот день заходил. Говорит, заявка от неё была, плиту чинил, не убивал, конечно. Вова уверен: до суда доведут как по маслу. Хочешь, схожу сфотографирую для тебя этого слесаря. Морда у него подходящая. Готовый типаж. Уж меня-то в КПЗ пропустят.

Леонид Иваныч наш по-прежнему носится с этим гомиком Сашей. Ему, оказывается, приходят отчёты с результатами Сашиных тестов. Леонид Иванович даже делится с коллективом. Такой благодетель, куда деваться. Все уже смеются у него за спиной: “Невестку содержит!”. А прокурор помалкивает, как там его доченька. Не была бы она дочкой прокурора, училась бы в коррекционной школе. Ладно бы ещё симпатичная была, мужчины часто женятся на красивых дурах, но там и этого нет. Просто плюгавенькая, кривоногонькая девчонка. Полное ничтожество.

Разве я не написала тебе о детях? Классически, двое. Мальчик и девочка. К сожалению, пошли не в меня. Никаких творческих способностей. Но зато они реалисты, крепко стоят на ногах, уже умеют просчитывать эту жизнь. Из них получатся толковые юристы. А мы с тобой, Борька, неисправимые романтики! Я тут покопалась в старых стихах, выбрала кое-что (см. прикреплённый файл). Ты же всех знаешь, всю эту литературную тусовку, пристрой куда-нибудь по нашей старой дружбе. В какой-нибудь самый толстый журнал. А может, мне сборник выпустить? Что ты мне посоветуешь? Хотя для сборника у меня маловато, но я поработаю в выходные и, глядишь, выдам на гора пару-тройку шедевров. Меня сейчас как раз посетила муза или муз (рыжий и немного толстый). Пиши, где мы встретимся. Я спокойно могу выписать командировку на два-три дня. А если ты будешь вести себя хорошо, то я запишусь на креативные месячные курсы”.

Ветер всю ночь катал по крыше яблоки, как бильярдные шары. Стекло, как ни странно, выдержало, не лопнуло. Снова снились длинные, косматые сны. Не распутать утром, как ни бейся. Вот, что я тут поняла: сны не могут сразу начать сниться, как выражается Боря, с местным колоритом. Ты уже здесь, а твои сны ещё разворачиваются в покинутом месте, в привычной для души обстановке. Душе для переезда надо гораздо больше времени, чем телу. Тело это делает мгновенно – пять-шесть часов на самолёте, и готово, а душа осваивается месяц, два, много больше. В моих здешних снах только-только начали появляться местные люди (новые люди быстрее проникают в сны, чем новые мосты, лестницы, памятники. Ещё бы! – люди подвижнее статуй). Приснился, например, пан Кубка на маминой кухне. Мама спешила с обедом, а пан Кубка подстёгивал подтяжками свою утробу. Ветер так и не унялся за ночь. Здесь, не приседая, носятся ветра – играют в догонялки. Потому не надо думать о причёске. Достаточно просто вымыть голову. Сквозняки в метро сделают одну укладку, ветер на улице – другую, порыв на реке всё поставит дыбом. Дед в коляске слабо махнул рукой – руку опрокинул ветер, слабо крикнул – ветер оборвал его “добрый день”, как лист календаря. Еле поднялась в Кручу – ветер настойчиво пихал обратно домой. Сегодня будет сильно качать на реке, по-моему, у меня развивается морская болезнь. Меня всё время подташнивает. Моё состояние легко можно было б объяснить тоской по родине, но тоски на самом деле нет. Однажды мне захотелось из одной жизни выкроить две, а, может, и три (ведь неизвестно, чем это всё закончится. Может Африкой, может Мексикой). Ведь жаль родиться на целой планете и сжать её в одну точку: в один какой-нибудь городишко. Как если бы у вас была огромная прекрасная квартира, а вы бы всю жизнь простояли в углу в детской лицом к стене, разглядывая надоевший узор на обоях: дом, остановка, работа. Будь моя воля, я бы обязала все страны мира раздавать молодым билеты на самолёты, поезда, корабли и давать им время объехать Землю, почувствовать себя землянами и, значит, не чужими друг другу людьми. Однажды мне приснилось: я лечу сквозь космос маленькой ледяной горошиной (вспышки и полосы огней по сторонам). И только одна мысль в моей горошине: где мой дом? Где мой дом?! Мне надо было вспомнить, где мой дом, я чувствовала, как сжимается, истончается, уменьшается от отчаяния горошина. “Галактика Млечный путь, – вспомнила я, – созвездие Льва!” Дальше пошло легче: Солнце, Солнечная система, Земля. Я, горошина, летела навстречу Земле – маленькой, но уже тёплой точке. На всякий случай я заучила “домашний адрес” и теперь понятие адреса у меня шире. Никто не верит, что я здесь работаю посудомойкой. Подозревают в хорошо скрываемых деньгах и мужьях. У меня и там этого не было, с чего было этому взяться здесь?

Не иначе ветер нагнал к нам на посудину едоков. Еле накормили. Пришлось помогать Марцеле резать лук. Наш фирменный гуляш подаётся с большим количеством сырого синего лука. После работы я решила пройтись по Старому городу – погреться, поотираться возле его потёртых камней. Вот и статуи подставили солнцу каменные спины, на их каменных лицах – блаженство. Возле сувенирной лавчонки с глиняными свистками и дудками прямо на булыжниках мостовой расселись туристы, большей частью, конечно, японцы с недремлющими очами фотоаппаратов. Уличные артисты давали представление: марионетка-скелет-джентльмен в цилиндре играл на пианино, а марионетка-скелет-дама в розовой пачке и с розой на черепе пела песенку, пританцовывая всеми своими костями. Очень милая пара. Я засмотрелась и заслушалась. Пианино продолжило играть самостоятельно, и куклы заклацали костями финальный канкан. Кац-кац-кац-кац...Японцы усердно хлопали. Кто же тогда щёлкал их фотоаппаратами?

– Пошли отсюда, – велел за спиной сердитый русский голос.

Я не оглядываюсь на русские голоса. Я даже ухом не веду ни на сердитые, ни на ласковые русские голоса. А когда всё-таки повела, за спиной обнаружила Машу в красном пальто. Какими тесными бывают эти миллионные города. Один артист прошёл вдоль рядов со шляпой, скелеты в это время раскланивались. Я положила монетку, японцы поголовно рассчитались за зрелище. Некоторые из них встали, другие остались смотреть второй номер. Я предложила Маше сесть (она опять была на каблуках), и она с радостью уселась на голые камни. В русых её, вечно сальных волосах не было даже пробора, но серёжки в ушах светились дорогие. Может, даже и бриллиантовые. На лямке рюкзака (места критически не хватало) был пришпандорен ангел с атласными пухлыми крылышками. Маша зачислила ангела в своё звериное царство. Длинноногие жираф и зебра устало свесили лапы на мостовую. Черепушка запела голосом Лайзы Минелли “Кабаре”, Черепок повернулся к ней боком. Слышно было, как постукивает челюсть Черепушки и сухонькие клавиши немой пианолы (звук в горло улицы шёл из колонок). Фотоаппараты японцев полыхали почти без остановки. Машиного лица я не видела, но заподозрила, что рот у неё открыт. Я потихоньку вышла из круга зрителей и скорей свернула в Еврейский квартал, где уж точно не могло быть никаких Саш и Маш. Три старухи продавали прямо на улице старое еврейское барахло. Мне понравились колокольчики у крайней, я купила их звук: тоненький, хлипенький, жалобный – в юбках колокольчиков уже завелась ржавчина. Бабка, как могла, рассказала, а я, как смогла, поняла, что колокольчики эти списаны со службы в синагоге.

– Какая была их работа? – коряво поинтересовалась я.

Старая еврейка что-то длинно и красиво пояснила, из чего я урвала на слух лишь кое-что: эти колокольчики напоминали евреям о Боге, когда евреи, не дай бог, забывали. То есть работали, как сигнализация. И я пошла с приобретённой сигнализацией прочь, позвякивая ею, чтобы Бог не забывал обо мне. Золото, золото, золото зажжённых фонарей. Золотые гнутые монеты на воде.

“Чмок-чмок в мой любимый розовый пятачок! Представь, я явилась домой, как ни в чём не бывало. Не подозревала в себе такого цинизма. Даже отругала своего хомяка за беспорядок. Он и правда быстро опускается. Грязная посуда, разбросанная обувь – я чуть ни разрыдалась от всего этого. Это не моя жизнь, Борька, это совсем не моя жизнь!!! Как можно было так жестоко, глупо ошибиться?! Ленка Хворостова уже в Америке, Лизка Кац – в Израиле, а я в дыре, в дыре, в дыре!!! Наша встреча была глотком воздуха. Я понимаю, всё очень непросто. У меня семья, у тебя – у тебя вечно чёрт знает что, Борька! Ты так мне и не ответил, есть ли у тебя хотя бы дети? Ладно, бабы, но уж детям-то ты должен вести счёт! Тебе нужно сменить имидж, Борька. Что-нибудь солидное. Я знаю один хороший бутик, в следующий раз сходим. Ты невозможен в этих джинсах и куртчонке. Тебя не будут воспринимать серьёзным писателем, если ты будешь ходить, как оборванец. Почему бы тебе не курить трубку? Это очень интересно. Кто-то из писателей курил. Не помню. Какой-то француз. Мне тоже надо встряхнуться, что-то обновить. Хотя бы для города. Это здесь я руководящая железная леди, а там я ещё девушка, поэтесса. Я безумно-безумно рада, что мои стихи подошли. Как я могла забросить их на столько лет?! Какое наваждение напало на меня?! Вот, что должно было стать смыслом моей жизни: творчество и любовь. Хотя, как ты говоришь, ещё не поздно. Сразу тебе скажу, Борька, не может быть и речи, чтобы я ушла от хомяка. У нас дети, ты этого не понимаешь. Детям нужна репутация, детям нужны мать и отец, каким бы неинтересным он ни был. Так что нам остаются только вторники – глотки воздуха свободы. Курсы тоже не отменяются, я непременно подыщу какие-нибудь подлиннее. Наша грымза никуда не денется, отстегнёт, как миленькая. Боже! Сколько Леонид Иванович тратит на этого никчёмного Сашу! Моя знакомая работает в банке, рассказывает просто о сумасшедших суммах. Этот Саша живёт в отдельной квартире в центре города, учится на самых дорогих курсах, а потом ему оплатят поступление в старейший европейский университет! Какому-то ничтожеству! Гомику! Ладно прокурор, он хоть свою родную дуру кормит, а этот-то с чего?! У нас тут говорят, что Леонид Иванович сам Сашей не брезговал. Это просто готовый сексуальный маньяк для тебя! Вот тебе и сюжеты. А так больше никаких новостей. Два брата забили по пьянке мать – отмечали её день рождения. Известная семья – все уроды и пьяницы, включая мамашу. За что боролась, на то и напоролась.

Люблю тебя, целую, свинёнок! Всё-таки ты прав: лучше издать сборник, чем унижаться по журналам, доказывая всяким тупицам, что такое поэзия. Кто сейчас понимает в поэзии? Конечно, лучше издать сборник. Назову его “Женское сердце”, как думаешь? Читатель, открывая “Женское сердце”, открывает... женское сердце. Каламбур! Дарю, если хочешь”.

– Что ты предлагаешь делать?! – настойчиво повторил Боря, когда скорая увезла тело.

Я не знала, что делать. У меня на руках впервые умер такой же, как я, человек. Я предложила Боре написать разгромную статью в газету. Нам нужны были факты и комментарии. Тогда я попросила у знакомого старшекурсника, уже подрабатывавшего в газете, его корреспондентские корочки. С чужим удостоверением, одним на двоих, мы с Борей пошли по инстанциям. Удивительное дело, нас везде пускали. Я старательно держала корочки вверх ногами, чтобы несходство не так бросалось в глаза. Никто в эти корочки даже не заглядывал. Начальник станции скорой помощи мягко, но настойчиво гнул к неправильно сформулированному вызову. Дескать, это мы, студенты, попутали сердечный приступ с родами. Я записывала речи начальника в блокнот, радуясь, что не надо смотреть в глаза, а Боря забивал кулаком в стол начальника сваи своих контраргументов, резал стальным голосом “преступная халатность, уголовное дело”. Я себя чувствовала Лжедмитрием, а Боря себя чувствовал великолепно. Фельдшерицу, приезжавшую на вызов, он в два счёта довёл до истерики:

– И как вы после этого будете жить?! – кричал двухметровый Боря на полтора растерянных испуганных метра, – Парню было семнадцать лет! У него мать осталась, девушка! Из-за ваших сорока минут рухнул целый мир с мечтами и надеждами!

Фельдшерица лепетала об обширном инфаркте, врождённом пороке сердца. Боря бил её по щекам фразами:

– Убийца в белом халате! Смерть на колёсиках!

Девушка зарыдала, завозила головой по клизменной клеёнке стола.

– Живите теперь, если сможете! – нокаутировал Боря фельдшерицу, и мы вышли из медицинского ледника приёмного покоя в разгорячённый и рыжеватый, как Боря, август.

Статью писала я, носила в редакцию я, её взяли, но не напечатали. Боря грозил, что разнесёт всю редакционную курятню, но так и не разнёс. Заигрался с маленькими однокурсницами.

Как ни странно, женился он не на филологине, а на взрослой еврейской девушке с биохимического факультета, преподавательской дочке. Молодость ещё держала Юлю в жёстких рамках стройности, но было совершенно ясно: лишь только Юля родит, выстрелит грудь и попа, потечёт подбородками личико. Юлины родители порхающими интеллигентными взорами оглядели будущего зятя и пришли к заключению: “Если Юля хочет получить такой опыт, пусть получит. Ничего страшного”. И, действительно, ничего страшного не случилось: Юля родила сына, ушла от Бори, вышла замуж за американца. Преподаёт в американском колледже химию. Ни на грамм не потолстела. Теперь она Джулия. Совсем другой, американский человек.

Борька так и недоучился. Пошёл работать на телевидение в криминальные новости. Зрителей забавляли его свежие, нешаблонные обороты: “Труп вывернут, как чулок, кишками наружу”, “Красное море – ничто по сравнению с той лужей, что натекла из простреленного черепа убитого”, “Девушку изнасиловали с особой камасутровской жестокостью”. Борька был популярен. Получил даже репортёрскую премию. Жил Борька везде, откуда не гнали. Гнать начинали скоро. Но две университетские девятиэтажки были достаточным ареалом для прокорма такого хищника, как Боря.

Писать он начал раньше, чем работать на телевидении. Удивительно: тексты его состояли совсем из других слов, нежели речь. Я даже думала, не списывает ли он их где. Однажды Боря читал нам рассказ о любви двух исследователей на космическом корабле. Вместо того, чтобы мирно спать в анабиозе, они проснулись и занялись любовью. Недремлющий командир, обречённый на смерть (таких командиров было в запасе ровно пятьдесят), высадил нарушителей на необитаемой планете. Планета оказалась пригодной для обитания – этакий Эдем для Адама и Евы. Но там была слишком большая сила притяжения, и почему-то нельзя было разговаривать. Адаму и Еве оставалось только лежать и молчать. И вот они лежат, молчат, плачут, и сквозь слёзы высматривают какой-нибудь космический кораблик, чтоб он их подобрал. Очень грустная история. Все девчонки рыдали. Борька и вправду талант...

Я опять забыла купить газету! Придётся возвращаться к метро. Схожу вечером, в собачий час. Примерно с восьми до девяти хозяева выгуливают собак. Собаки сытые и игривые, как дети. Хозяева с ними разговаривают. Мне трудно понять, о чём. Кажется, рассказывают, как прошёл день на работе. У нашей пани Веверковой не пёс, а кот. Кот сутками сидит на излюбленном подоконнике и круглит глаза и спину, если на абрикос приседает птичка. Хотя он уже в таком возрасте, когда котам не нужны ни кошки, ни мышки. Катя завела себе ухажёра. Местного. С ума сойти! – он за ней заезжает в девять. Так она выйдет замуж и в два счёта станет гражданкой. Катя обещает устроить меня в магазин к её знакомым русским. Катя красится перед свиданием, а я ухожу за газетой. Утром её раздают бесплатно, но рано – я встаю позже. Не вставать же на час раньше из-за газеты.

Я купила газету. Первым делом просмотрела вакансии: торговля, уборка, уход за больными стариками, наклеивание этикеток на товары. Последнее меня заинтересовало как переходный этап к прилавку. Этикетки научат быстрее Кати, тем более Кате уже не до меня. Я перевернула газету. На первой полосе о чём-то кричал красный заголовок. Языковой барьер задержал удар, но не смягчил, не отменил. Я поняла, что там было написано: “Обнаружено тело девушки без головы!”. Самое страшное содержалось в подзаголовке: “красное пальто”, “иностранка”. Газета тряслась в руках, на строчки капали крупные капли, мешали понимать текст. Неужели это я успела заплакать? Нет, дождь. Я стою на улице. Катя уже уехала. Да она и не умеет читать – только говорить. Пани Веверкова читать умеет, но я её не пойму. Что там, Господи, написано?! Я ушла от дождя назад в метро, но кроме того, что девушке-иностранке в красном пальто отрезали голову, мне ничего не удалось понять. Ясно было одно: я виновата, я по-скотски виновата! Мысль материальна. Я воображала Машу жертвой, и она ею стала. Я накаркала, накликала беду на эту безголовую Машу, боже! – она теперь и правда безголовая. А научил, натравил, науськал меня Боря! Мерзкий маньяк – охотник на маньяков! Я выхватила телефон и заорала, не дослушав его весёленького привета. Меня потрясло спокойствие Бориного голоса после всего, что я ему накричала в его толстое конопатое ухо.

– Иди в полицию! – скомандовал Боря, – Опознай сначала труп, потом мне расскажешь.

Он отключился. Взять бы и запереть всех этих клепальщиков детективов в морге, набитом трупами – в мире, который они сотворили своим больным воображением! Я представила известную детективную мастерицу в морге. Ей холодно, страшно, она плачет, скребёт беспомощными коготками по стальной обшивке. Плохо пахнет, её тошнит. Носом их, носом! Я пошла домой на гибких, резиновых ногах, качавших меня из стороны в сторону. Я боялась упасть и покатиться с Кручи кубарем. Катя не вернулась. В комнате Элишки хохотала женщина, бас – бес, её смешивший, был едва слышен. “Машу убил Саша”, – объявила первая мысль. “У меня есть Сашин номер. Сейчас позвоню и спрошу”. “Да он уже арестован, дура! И телефон у него забрали”, – сцепилась с ней вторая. “А вот и проверю”. “Да, конечно, проверь. Скажи: я тут по поводу смерти Маши, вычитала в газете, уж не ты ли, Саша? Я знаю, она была тебе в тягость. Ты грубил ей, бросал её. Конечно, хотел её смерти”. “Он скажет: да что вы?! А завтра выследит тебя и отрежет твою глупую голову”. “Мою-то за что?!” “А чтоб не болтала!”. “Я завтра пойду в полицию и расскажу про Сашу”. “Сходи-сходи”. “А сейчас наберу его номер”. “Набери-набери. Он поймёт, что его вычислили. Набери”. “Куда я подевала телефон? Неужели выронила в метро?” “Да вон он, в сумке”. “Нет, я засыпаю”. “Никакой Боря не талант. Он сам маньяк...”

“Не могу даже написать “доброе утро”, потому что целую ночь не спала – читала твою дискету. Борька, ты гений!!! Это так необыкновенно здорово. Меня всю трясёт. Ничего подобного никогда не читала. Конечно, надо всё это издать. Немедленно, слышишь, Свин?! Кому ты отдал мои стихи? Надеюсь, он не будет соваться туда с исправлениями? Не исключено, что я пропустила какую-нибудь запятую, но сам текст я не хочу трогать. Ему ещё и платить надо? Не понимаю, Боря, за что?! За то, что он поставит пару-тройку запятых или тире? Я же говорю: текст нельзя менять. Ты меня поймёшь как автор автора. Смотри, если я увижу там хоть одно исправление в тексте, я очень на тебя обижусь. И не приеду во вторник. Будешь знать. Обложку я хочу совсем простую. Но со вкусом. Раз это сердце, то пусть будет красная обложка, и по ней золотыми буквами “Сердце женщины”. Или чёрными буквами – ведь в сердце женщины всегда есть тайна. Можно набросать тонкий женский профиль (не обижусь, если это будет мой). Ещё я бы хотела сделать надпись: “Посвящается...”. Или так уже не пишут? Поручаю тебе настрочить мою биографию. Я, как тебе известно, – поэтесса, и в прозе не сильна. Проза, Борька, твоя стихия. Выглядеть должно примерно так: стихи пишет с раннего детства, печаталась в школьной газете, окончила филологический факультет, всё это время писала, работа в газете, похвальная грамота от управления печати, темы: любовь, всё прекрасное, чувства. Есть семья, дети. Увлечения: путешествия, общение. Любимый писатель... не знаю, напиши кого-нибудь помоднее, чтоб не выглядеть деревенщиной с каким-нибудь Пушкиным. Ты в этом лучше разбираешься, да и читать мне, если честно, некогда. Вот ещё проблема – фотография! Мои молодые снимки не очень качественные. А быть тридцатилетней на обложке я не хочу, как бы ты ни убеждал меня, что выгляжу на двадцать. Вот тут я подобрала десять фотографий (см. прикреплённые файлы), давай теперь вместе выберем одну. Я голосую за ту, что с шалью (что-то в этом Ахматовское). Или вот ещё в кресле с ногами. Единственный вопрос: поэтессам можно иметь такие ноги? Теперь предлагай ты. Потом фотографию надо будет как следует обработать в компьютере. Отдай хорошим специалистам. Ну, там личико подтянуть, губки поддуть – они это умеют. Хочу, чтоб было не хуже, чем в “Плейбое”. В нашей газете мне фото не обработают – не тот уровень. К слову, мой хомяк всячески поддерживает моё начинание, готов оплатить любые расходы. Каким глазами он на меня смотрит! – разглядел, наконец, что за женщина с ним рядом. Представляю, какой визг поднимется в нашей дыре, когда выйдет сборник! Хотя вряд ли они что-то поймут в творчестве.

А я, например, не могу понять, как можно покупать семнадцатилетнему сопляку квартиру в Европе! Леонид Иванович покупает любимому Сашеньке. Значит, и прокурор своей купит. Мой хомяк говорит, что Саша и Маша – для отвода глаз, что наш председатель и прокурор просто выводят деньги за границу, скупают недвижимость. Мы тут с Вовой подумали и решили: пусть и наш Денис едет. Он всего там добьётся своим умом.

Смотри же фото!!! Там есть одно такое... не для сборника – для моего любимого поросёнка!”

Утром я пришла в ресторан – там было очень холодно, пан Кубка надел свитер и стал Кубкой в кубе. Я объясняла ему, что мне надо идти в полицию по поводу убитой русской девушки. Показала пану Кубке газету. Он испуганно уставился на меня. Я повторила: надо в полицию, не зная слова “опознать”, выразилась “познакомиться с мёртвым телом”. Пан Кубка кивнул, из щелей его глаз тянуло сквозняком неприязни к убитым и ещё живым русским девушкам. Я пообещала скоро вернуться. Выбралась по лестнице наверх и задумалась: куда теперь? Кроме полиции по делам иностранцев я не знала никакой другой. Я пошла прямо, выглядывая по сторонам полицейский участок. Так я прошла до самого конца улицы. Передо мной была площадь – всё равно, что тупик. Куда теперь? По площади кружили кареты – катались туристы. У лошадей под хвостами были привешены прямо-таки элегантные кошели. В рукаве соседней улицы полицейский штрафовал водителя за парковку. Я подошла к полицейскому, протянула вчерашнюю газету. Сказала ему, что знаю девушку. Он коротко поговорил по рации, подъехала полицейская машина. Со стороны это, наверно, выглядело, как мой арест. В машине меня ни о чём не спросили, отвезли в участок, усадили в коридоре на мягкий диван. Я составляла в голове фразы – ответы на возможные вопросы. Вышел молодой человек в костюме, присел рядом. Я протянула ему газету, сказала, что знаю девушку в красном пальто. Это Маша, русская.

— Русская? – переспросил он и замотал головой. – Нет. Совершенно точно – убитая вьетнамка.

– Вьетнамка? – переспросила я. – Моя знакомая русская. У неё красное пальто, игрушки на рюкзаке, – я старательно перечисляла – жирафа, опице, крокодил, кртэк... Рот всегда открыт, в ушах – дорогие серёжки (с тела я переключилась на голову, не зная, есть у них её голова или нет).

– Вьетнамка! – подтвердил – перебил полицейский.

Поблагодарил и оставил меня на диване. Я вышла из участка, не имея представления, где я теперь нахожусь. Я заблудилась, как Маша. Это, оказывается, не Маша! С облегчения и одновременно от злости я нажала Сашин номер. Ответил сонный хриплый голос.

– Где Маша? – поинтересовалась я сурово, как мать, – что она сейчас делает?

– Откуда я знаю! – ругнулся клоун Шашек, – таскается с кем-нибудь! Если она вам нужна, забирайте жить к себе. Вы ведь лесбиянка, да?

Я затребовала Машин телефонный номер. Мне во что бы то ни стало надо было услышать Машин голос из головы, крепко сидящей на туловище.

– Алё! – прогнусавило в трубке.

– Маша, ты где?

Заскрипела, захрипела, загудела мотором пауза. Слышно было, Маша едет.

– Не знаю, – призналась она, – в автобусе. А вы кто?

Я не стала ей объяснять. Да она бы и не поняла. На остановке в расписании я выискала трамвай, идущий в понятную мне сторону. И тут позвонил Боря.

– Была в полиции? – спросил деловито, сухо, будто он был моим патроном.

– Иди ты, Боря, в задницу! – посоветовала я старому дорогому другу.

Как хорошо, что больше не надо ему писать. Какое облегчение, что людей не надо представлять маньяками или их жертвами. Мой сосед поливает цветы в дождь и в костюме, потому что он живёт по привычке, а не по смыслу. Дед в инвалидном кресле не встаёт с него по ночам, чтоб нападать из-за угла на пьяных русских туристов, скребущихся в дверь пансиона. Катю увозит в машине не сексуальный извращенец, норовящий её поинтереснее убить, а обыкновенный плешивый Либор. А я пойду в супермаркет клеить этикетки! “Что это ты так возликовала? – вдруг опомнилась я, – какой-то девушке в красном пальто всё равно ведь отрезали голову! Но в том и облегчение, что “какой-то девушке”, а не конкретной вот этой. По-настоящему страшна только та смерть, что имеет знакомое лицо”.

В парке толсто-толсто листьев. Их пока не убирают, ждут, чтоб люди, их дети и собаки наигрались, навалялись в листьях досыта. Бабушка собирает каштаны в белый мешочек. Я знаю эту бабушку. Она каждый день стоит на одной из битком набитых туристических улиц в стенной нише, как статуя. В руках её всегда одна трогательно стройная полураспустившаяся розочка в хрустящей тонкой бумажке. Да и сама старая пани – сплошное умиление. Серебряные кудряшки из-под серой шляпки, опрятный кремовый костюмчик, детские туфельки с перепонками. Таким ангелом смотрит на прохожих. Катя однажды хотела её сфотографировать, вот тогда я и ознакомилась с основным набором местных ругательств. Бабуля зорко следит, чтоб её не щёлкали. Щёлкать её можно только за отдельную плату. Сейчас собирает каштаны. Нажарит и будет продавать с сиротским видом. Каштаны невкусные. Розы, значит, отходят. Холодно для роз. Яблоки больше не лежат на стекле в потолке моей комнаты. Как-то незаметно пани Веверкова провернула сбор урожая. Неужто она сама ползала на крышу? Такая дородная пани. Или её сын юрист – розовые и изумрудные рубашки? Хотела бы я это видеть. Катя съехала к Либору. Комната целиком моя.

Не писала больше месяца. Сорок четыре дня! По ночам – этикетки, днём – спать, вечером кое-как есть, опять этикетки и ценники. Зато продвигается язык. Хотя в нашей бригаде все иностранки, кстати, есть и вьетнамки. Ночью мы, муравьи и пчёлы, наполняем соты едой, люди днём опустошают их дочиста. И опять мы укладываем и строим башни яств. Утрами я часто выхожу в туман. Иду по улицам, укутанная в его толстые одеяла. Порой кажется: вот сейчас из тумана проявится подъезд маминого дома или речка возле нашей дачи. Встретишь одинокого раннего человека и думаешь: кто он? Из какой страны? На кого похож? На лице у него ничего не написано – человек и всё. И тогда наяву охватывает тот космический страх: “Где я? Где мой дом?”. Свет фонарей в тумане кажется пушистым. Жёлтым и пушистым, как цыплёнок. Целые выводки цыплят.

В городе зарождается Рождество. Нет никаких откровенных примет его: ёлок, огней, Санта Клаусов, ещё оно не названо по имени, но механизмы его уже запущены. Как это говорится? – витает в воздухе. Запах города изменился. В нём стало больше корицы, мёда, кофе – всего ароматного и горячего. Запах города стал похож на аромат домашнего уюта. И прохожие улыбаются, как родственники. Пани Веверкова крутит ручки на батареях отопления. Вид у неё, как у настройщика роялей. Пани Веверкова ищет приятный её постояльцам градус – среднее арифметическое для четырёх комнат. В собачий час, как раз когда я ухожу на работу, псы выходят гулять в курточках с капюшонами, в стёганых жилетках. Слабый мороз слегка подмораживает звуки, покрывает их тонкой ледяной корочкой, отчего они становятся звонче. Летний трамвайный дзинь и дзинь в начале зимы – два разных звука. Чего бы мне подарить себе на Рождество? Пани Веверковой я подарю коврик в ванную комнату. Она оценит.

Утром я, усталый рабочий муравей, выползла из супермаркета. Как тянет спать в метро! Метро – это большая уютная нора. В трамваях зато не тянет. Трамвай дребезжит, как будильник. Я стояла на остановке у метро, ждала свой трамвай. В ларьке продавали свежую выпечку, но лень было пройти до ларька десять метров. Не буду пить чай – упаду, как только приеду. Поодаль остановился экскурсионный двухэтажный автобус с простенькой надписью “Париж”. Из автобуса вышли два парня и Маша в красном пальто. Юноши шли впереди и так, не оборачиваясь на Машу, быстро спустились в метро. Можно было подумать, что они совершенно не знакомые с Машей люди, если бы она не попыталась за ними побежать. Даже рот открыла для крика, но не крикнула. Был ли там Саша? – не разглядела. Шашека я совершенно не помнила. Я и видела-то его один раз мельком, когда он бежал от Машека по лестнице. Маша заозиралась по сторонам. “Ну её!” – сказал я изнутри, и я же снаружи полностью согласилась. Опустила лицо под капюшоном. Возле моего упёртого в землю взгляда растерянно прошли Машины каблуки. Через минуту меня подхватил трамвай. Из него я видела, как Маша, открыв рот (валил пар), пялилась на расписание. Ничего в ней не изменилось. Может, стало больше игрушек? – не разглядеть. Да вот ещё на шее заболтался длинный розовый шарф.

“Боря! Это совсем не то, чего я ожидала! Весь текст переправлен, испорчен. Ведь я тебе предупреждала: ничего не трогать! Это принципиально, Боря! Сходи к этому уроду и скажи, чтоб вернул всё, как было. Если он такой умный, пусть напишет свой сборник. Я думаю, пятьсот экземпляров много, пусть будет сто. Мне не нужна широкая известность, пусть книга достанется только самым близким людям. Я, конечно, проведу презентацию, но разбрасываться моей книгой направо и налево не стану. Нечего метать бисер. Я хочу, чтоб у меня на презентации был рояль, свечи, живые цветы и обязательно кто-нибудь из центральной газеты. Ты их там всех знаешь, договорись с кем-нибудь, да хоть с Быковичем. Видный мужчина и пишет неплохо. Думаю, будут и из краевого суда. Что посоветуешь читать на презентации? “Сердце женщины”, думаю. Да? Фотография меня устраивает, только надо убрать тени с шеи. Чтоб была совсем-совсем белая шея, без пятен. А то кажется, будто меня душили. Нет, Боря, я не хочу в Дездемоны. Свой автограф высылаю (см. прикреплённый файл). То, что я обещала тебе дать на издание твоего романа, ты получишь. Но не сейчас, Борька, немножечко позже. Мы с хомяком решили свозить своих птенцов в Европу – пусть оглядятся: подходит им это или нет. Так что свободных денег не будет до февраля.

Ты представляешь?! Саша вернулся! Этот наглец вернулся – рожа тяпкой. Леониду Ивановичу сказал, что приехал на каникулы, а родители его кругом разболтали, что насовсем. Что ни капельки их сыну там не понравилось, что плевал он на эту учёбу и Европу. А чего Леонид Иванович хотел от этих колхозников?! За что боролся, на то и напоролся! Нашёл, кого облагодетельствовать! Ясно было сразу, что не в коня корм. Этот Саша теперь таким наглецом прохаживается. Курточка на нём, штаны, колпак заграничные. Ни у кого здесь таких нет. На рюкзаке погремушки, цепи брякают. Все за ним, как дураки, ходят, девушки на нём штабелями висят. Я своей Янке сказала: “Только попробуй, только подойди к нему! Глаза выцарапаю”. Прошлой ночью у Леонида Ивановича на гараже (гараж у него на две машины, ворота автоматические, мы себе тоже такие ставим) написали из баллончика жирное слово не по-русски. Смотри какое: buzerant. Мой Денис сказал (они, молодые, всё это быстро разнюхивают друг от друга), что это самое страшное ругательство, и написал его Саша с друзьями. Ничего не скажешь – отблагодарил! Он и про Машу, это дочка прокурорская, всё разболтал. Вовсе она там не учится, пошла по рукам как самая настоящая потаскушка. Ужас! Съездили детки в Европу.

Мы хотим купить новую видеокамеру, чтобы всё-всё там заснять. Приеду – покажу. Не знаю ещё, как туда одеться. Шуб и каблуков, говорят, там не носят. А у меня ничего другого нет. Я вообще не представляю, как это ходить без каблуков? Как мужик, что ли? С лысыми пятками? Во вторник, к сожалению, не увидимся. Мне надо кое-что прикупить в дорогу. Беру с собой Янку. Устроим с ней шопинг! Ты ведь не сердишься, Свин? Умоляю, застав твоего редактора все мои буквы и строчки поставить на место (пусть они на его взгляд корявые, но Я так хочу)”.

Ну вот, душа переехала – стали сниться местные сны. Уже и во сне я хожу по здешним улицам. Хожу почему-то летом – во времени моего приезда, а сейчас уже канун Рождества. Я купила на рождественском базаре шарманку. Крутишь за ручку – тенькает мелодию любви. Медленно крутишь – долгая любовь, быстро – короткая. Купила двух марионеток – Шашека и Машека. Научу их танцевать под шарманку. Выйдем с ними на какой-нибудь свободный пятачок и запляшем перед туристами. Глупости, конечно. Ничего мы не запляшем – они у меня маленькие, их не будет видно. На больших кукол у меня нет денег. Катя вернулась от Либора. Надо бы и ей купить какой-нибудь сувенир. Катя говорит, что они с Либором – люди с разными менталитетами и темпераментами. И к тому же вмешалась Либорова мама. Когда мы с пани Веверковой наряжали калитку, позвонил Боря. Сам позвонил уже во второй раз! Заорал во всю свою литровую глотку: “Ну-ка скажи мне, кто такой buzerant?!” И пани Веверкова, конечно, услышала. Встопорщила щипанные брови. Я отошла в сторону, перевела Боре: “Не ори, это педераст. Ты, наверное, хотел поздравить меня с наступающим Рождеством?!” – намекнула ему. Ничего подобного он не хотел. Гыгыкнул и отключился. Вот и думай, откуда он знает такие слова? Неужели я где-то проболталась?

Наши общежития стояли в сосновом бору. К остановке мы ходили по бетонной тропинке, на куски разодранной мощными корнями. В соснах жили белки – суетливые попрошайки. Летом лес кишел извращенцами, пугавшими студенток своими причиндалами. Близорукость надёжно охраняла мою невинность, но всё ж было гадко. Однажды по тропинке шла беременная Борина Юля. Шла она в наше общежитие разыскивать своего милого. И тут перед ней, еврейской интеллигентной девушкой, пожилой невзрачный мужчина, похожий на преподавателя, распахнул жёлтый румынский плащ (плащей этих навезли в ЦУМ горы, они даже не стали дефицитом). Юля закричала, побежала, выдохлась на лестнице, и на седьмом этаже уже только стонала и охала. Мигом явившийся Борька показательно разъярился, скинул с себя штаны и затребовал Ольгину юбку. Юбка еле налезла – Боря вырвал замок. Мы бросились искать Боре кофту (подошёл мой чёрный новогодний пузырь с оранжевыми воланами), и что-нибудь женское на голову. Юля уже не стонала-охала – она хохотала-клокотала, как клуша или кликуша. На голову Боре надели красный берет. Вещь это была напрасная, случайно, бестолково купленная. И вот пригодилась. Всё! Мы обессилели от хохота. Мы задыхались от хохота. Жаль, у нас не было кислородной подушки – сколько нервных клеток погибло от удушья. Боря – центнеровая Красная Шапочка бросился в лес, топоча по лестнице слоновьими ногами. Он намеревался ловить извращенцев на живца и калечить своей страшной дланью на месте. Видно, тогда у него и родился замысел его нобелевского романа. Но ни один извращенец не клюнул на такую воздушную, по мнению Бори, и десантную по факту девушку. Боря долго и настойчиво бродил в лесах (Юля не дождалась его – вернулась к родителям), его двухметровую фигуру в юбке и красном берете видела половина университета. Старшекурсник – корреспондент, что давал мне свои корочки на другой день поинтересовался: “Это правда, что Боря?..”. И то самое слово, которым Боря сегодня напугал пани Веверкову. От таких воспоминаний я расхохоталась. А пани Веверкова так и стояла в растерянности с распутанной гирляндой. Я показала ей руками, что нужен удлинитель. Сосед напротив уже украсил разноцветными огнями два своих абрикоса, принялся за сливу. У нас с пани Веверковой получилось не хуже.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет