Мнения
Сладкая жизнь
Как правильно ответить, почему вы выбрали эту страну?
nuz.uz

— Скажите, что вы ответили на первый вопрос? Мы подаём уже в третий раз. И всё время отказывают. Как правильно ответить, почему вы выбрали эту страну?

Все присутствующие уши, крадучись, вытянулись в нашу сторону.

— Мы прочитали о ней в Интернете,— честно, по-братски поделилась я.— Вот так и ответили.

Уши схлопнулись. Тихий вздох печальным ангелом облетел тесное приёмное помещение консульства.

Иные международные аэропорты выглядят куда лучше стран, к ним прилегающих. Страны, те — да, всё ещё сильно отличаются, но международные аэропорты одинаково хороши. Мы с Дорогим перелетели из одного супер-пуперского аэропорта в другой. Страна прилёта встретила нас Геной. В курточке в горошек и полосатых кедах он выглядел европейски. Наши сорокалетние мужчины так не ходят (разве только совсем некоторые). Гена победно улыбался. Оно и понятно: сами видели толпу отказников в тесном приёмном помещении. А мы вот, благодаря Гене, гладко катим багаж.

— Едем на нашу квартиру? — поинтересовался Дорогой у Гены по дороге.

— Какую такую «вашу квартиру»? — уточнил Гена.

— За которую мы заплатили,— строго напомнил Дорогой.

— Вы заплатили за прописку, а жить будете в другом месте. В хорошем,— пообещал наш патрон.

Гена привёз нас в самое сердце столицы, утыканное, как игольница, башнями костёлов. От парковки по пешей головоломке мы шли от позднего барокко к раннему или наоборот. Каждая щепоть штукатурки в этих домах была на вес золота. Мы вошли в один из таких исторически бесценных домов и уткнулись в мусорные контейнеры. На крайнем стояли новые ботинки с лейблом-конём — «мустанги». «Вот это уровень жизни!» — переглянулись мы с Дорогим. Гена схватил ботинки («Я б тоже взял»,— мигнул Дорогой) и погнал со всех ног вверх. Мы запутались с непривычки в винтовой лестнице, нас тормозили сумки — к началу Гениной операции мы опоздали. На третьем этаже в распахнутой на нас квартире Гена лупил ботинком по спине-голове лохматого парня. Бил и приговаривал:

— Совсем обнаглели?! Уроды! А?! А?! Совсем?!

Гена швырял ботинки во все стороны, а они возвращались, как бумеранги. Казалось, «мустангов» скачет не меньше десятка. Наконец Гена запустил финальным ботинком в стол, снеся одним ударом всё, что там было: бутылки, стаканы, чайник, спящую морду.

— Проходите,— любезно пригласил он нас.

Мы прошли в следующую комнату. В клетках двухъярусных кроватей жались лохматые и лысые парни, среди комнаты стоял длинный стол, заваленный новой одеждой,— от стола пахло дорогим магазином, от парней — дешёвым перепоем.

— Уроды. Совсем обнаглели,— ещё раз представил обитателей Гена.

Комнаты были проходные, как матрёшки. И в последней, самой маленькой, кишело рукавастое тряпьё. К тряпкам присосались противоугонные магниты. На кровати у окна поздно спал молодой человек.

— Хотите оставить? — спросил Гена, кивнув на спящего.— Комната стоит двенадцать в месяц. Живёте втроём — платите по четыре, живёте вдвоём — по шесть.

Дорогой смотрел на двухэтажную кровать, где ему предстояло спать сверху. И только так. Конечно, в позиции «далеко сверху» молодой человек помешать не мог. И четыре лишние тысячи тоже.

— Пусть спит,— разрешил Дорогой,— всё равно это временно. Мы будем искать новое жильё.

Молодой человек насторожил от подушки голову.

— Как зовут? — строго спросил его Гена.— Саша? В комнате уберись. Люди будут жить.

Приказав нам никому не давать в долг, Гена удалился.

— Ужас,— сказала я тогда.

— Валить отсюда надо,— согласился Дорогой.

— Пойдём поедим,— предложила я.

— Давай по очереди, вещи украдут,— забоялся Дорогой.

Я с завистью оглядела помещение и решила, что вещей у них и без наших хватает. И каких вещей! Нам на такие вовек не заработать. Все модные дома валялись здесь без почтения и разбора.

На улице была весна, ветер, голуби, в парке возили в колясках детей, как мороженое в стаканчиках — сливочное, клубничное, фисташковое. Деревья думали распускаться. Река летела мимо, посверкивая искристой шкуркой. Смеялись, в крайнем случае — улыбались встречные люди. Было ощущение праздника, не влезающего в грудь,— казалось, меня распирал надувавшийся внутри воздушный шар.

Вечером наше жилище навестила женщина очень среднего возраста. Но действия с вычитанием лет ей определённо удавались. Даже имя у неё было Надежда. Она взяла деньги за комнату, подчеркнув, что для центра это дёшево, и наши паспорта для заполнения документов в полицию.

— Зачем ты отдала паспорта? — зашипел Дорогой.— Не видишь, куда мы по твоей милости попали?!

Ночью я спала без задних ног и передних рук, а Дорогой знакомился с местными ребятами. В долг он им не давал, но ящик пива купил, благо было дёшево. К утру Дорогой всё понял, а отоспавшись, объяснил и мне. Ребята были белорусами, не согласными с линией вождя их отечества, за это им здесь дали азил — политическое убежище. Теперь политические белорусы работали на русского Гену — фактически сменили одного диктатора на другого. Они крали в бутиках тряпки, эти тряпки Гена продавал по своим точкам. Белорусы показали Дорогому инструменты: контейнеры из фольги для выноса тряпок через пищалки, клещи для свинчивания магнитов, объяснили, как нужно обезвреживать капсулы с краской. Выходит, они были уверены: и Дорогой присоединится к их промыслу...

— Но мы ведь не будем?..— заикнулась я.

— Поздравляю, ты нашла замечательную фирму с последующим трудоустройством! — похвалил Дорогой.— Иди забирай паспорта. Удивлюсь, если отдадут. Лучше сразу звони нашему консулу. Телефон-то хоть есть?

Я пошла к Надежде — коменданту этого бардака и, как потом выяснилось, бывшей художественной гимнастке. В её приличной квартире с коллекцией ангелов всевозможных пород (был там даже ангел-буддист) тоже лежали ворованные тряпки.

— Купи, если хочешь, завтра в магазин сдаю,— предложила Надя щедро.

— Паспорта,— не поддалась я.

— Сами в полицию пойдёте? — удивилась Надя.— Тогда за оформление бланков — тысяча. Всё равно мне в понедельник некогда. Тряпки бегать рассовывать. Скажи Витальке, чтоб спустился,— у него долг за комнату.

Приглашение спуститься Виталька встретил кручёным матом. Все остальные жеребецки заржали. Саша предложил Дорогому за тысячу постоять за нас очередь в полицию. Дорогой сурово отказался.

В пять утра мы по карте нашли нужно здание и очередь, как лишай, его опоясывающую. Стояли здесь вьетнамцы и монголы, казахи и молдаване, украинцы и русские, китайцы и негры. От очереди поднимались табачные дымки и матерки с зевками. Перед нами пожухлая украинка дремала, навалившись на спину мужа.

— Третий раз не можем попасть,— шептал в наш бок брат-славянин,— талонов не хватает. Сейчас придут бригадиры, и опять не хватит,— вздохнул он слабо, чтоб не качнуть жену.— С работы отпрашиваемся. Хозяин сердится. А кому это понравится?

— Сегодня точно не попадём,— сказал голос за спиной.

— Ну и идите, освободите место,— посоветовали голосу глубоко сзади.

— Уроды, совсем обнаглели,— ругался Дорогой.

К восьми часам подъехали ребята-крепыши с портфелями и в шейных цепях. В очередь не встали, курили поодаль. В восемь начали запускать: вышли полицейские, принялись отсчитывать десятки. В первый же десяток уверено вошли мальчиши-крепыши с портфелями. Талоны закончились за тридцать метров до нас.

— Пошли они…— заявил Дорогой и пошёл решительно прочь, давя своим телом чьи-то надежды.— Талонов нет! — кричал он во все стороны.— Валите отсюда! Домой валите! В Караганду!

— Если мы не встанем на учёт, штраф дадут,— догнала я Дорогого.

— Ну у тебя же есть фирма, которая решит все наши проблемы! Фирма! — кричал он.— И мы её члены. Ха-ха. Чего проще?! Ты ведь всё предусмотрела! Проверила в реестре!

Я пошла к Наде и отдала ей деньги за регистрацию.

— Всё равно завтра собиралась в полицию,— взяла мои деньги Надя.— Виталька дома? Скажи, чтоб зашёл, я ему квитанцию выпишу.

Дорогой раскручивал с белорусами магниты на тряпках. До капсул с краской его пока не допускали. Политические взахлёб рассказывали Дорогому, как на Рождество упёрли из супермаркета живого карпа. На карпе магнитов нет. Одна чешуя. Но он, зараза, бьётся.

— Вам какой цвет нравится? — галантно поинтересовался сосед Саша.

Я ответила: сиреневый. Саша порылся и вытащил из набрюшной фольги набор: трусы с бюстгальтером цвета и, показалось, запаха сирени. Дорогой посмотрел на меня страшным мельком. Саша менял трусы на сигареты: сигареты не украдёшь, не то что коллекционное вино. Вино как раз открыли на кухне и ругались, что кислое:

— Кто вообще принёс?! Руки оторвать от жопы!

— Я не мальчик, чтоб по магазинам красть,— заявил Дорогой Гене при скорой встрече.

— Красть не надейтесь, без азила не получится. Депортнут и назад не впустят. Этим можно — они борцы с режимом, им на родину нельзя, их там в тюрьму посадят. Вам могу предложить стройку. Кладку умеете? Нет? Тогда на бетон. Или... продавать умеете?

После упоминания бетона Дорогой вспомнил, что он умеет продавать. Продавал в ларьке сигареты. Это понравилось Гене. Договорились назавтра идти смотреть торговую точку. Микрорайон с нашей будущей точкой тоже считался центром, но не явным, а относительно приблизительным. На стене, вдоль которой мы шли, были фаллические граффити и потёки мочи, извилисто перетекающие в тротуар. Дальше сохла клякса из съеденной, но вырвавшейся назад капусты. Из подвала змеило нездоровым питанием. У двери голубого двухэтажного домика курили отлитые из какао-массы девицы в белых одеждах. Встряхнули вороными кудрями на Дорогого и Гену. Пасти их были набиты рекламными зубами.

— Итальянки?! — изумился Дорогой.

— Шлюшки цыганские. Двести раз подумай, а потом откажись,— посоветовал Гена.

Мы пришли в соседний дом. Дверь и окно-витрина в улицу. В витрине на розовой рогожке были рассыпаны горсти знакомых до зубной боли русско-украинских конфет от «Буревестника» до «Рачков». Половину пространства мелкой лавочки занимал продавец. Толстый и розово-лысый, как чупа-чупс, соотечественник. Нам передавали дело. На следующих условиях: мы платим «леденцу» отступные за товар и оборудование (полки, весы), а Гене — аренду. Можем продавать всё дозволенное плюс Генины сигареты нелегально. Жить будем в задней части магазина, которая оказалась значительно больше передней. Стояли там стол, диван и деревянно сколоченные полки. Сбоку была кладовка, набитая обёрточной бумагой. Туалет работал. Чего ещё желать? Мы сделали влажную уборку, накупили в супермаркете от пуза и отметили это дело на топчане. Пили за здоровье моей покойной бабушки (я продала её дом) и Гены, который, как ни крути, деловой.

Первым в уже наши двери вошёл старичок. Он уверенно указал на халву и попросил сто грамм. Денег не отдал. Мы плохо знали язык, но поняли, что деньги потом — это на любом языке понятно. Ладно, старичку не жалко. Далее явились те две девицы в белом. Они взяли дешёвых карамелек и рассчитались. После них пропала упаковка жвачки. Может, и раньше пропала — мы решили быть бдительнее. Юный псевдоитальянец в рэперовских одеждах попросил сигарет, и я продала ему сигареты Дорогого — наши ещё, домашние. Гена должен был подвезти товар, мы ждали с минуты на минуту. Продав за два дня этому красавцу все запасы Дорогого, мы остались с одними конфетами и без покупателей.

— Всем нужны сигареты,— ответил по телефону Гена.— Ждите.

Народ ходил по-маленькому, покупал просто жалкий лепет. Дед — любитель халвы — на халяву норовил сверх того попользоваться нашим туалетом. У него была больная простата. Девчонки-проститутки покупали самую едкую, кислую карамель. Заедать работу. Студентка ела только горький шоколад, думая, что от него не толстеют. Ела, морщась, ненавидела его, косясь на молочный. Забегал полутрезвый работяга-облицовщик. Он тоже ждал дешёвых сигарет, а пока глодал морские камушки. Он нам был почти земляк — калымил полтора года в Казахстане на стройке и умел выговаривать по-русски «проходи, мальчик» и «поехали-поехали». В казахских степях он оставил любимую женщину. Ходила пара пенсионеров-молодожёнов. Поженились, овдовев. Они покупали конфеты как средство «для улучшения мозга». Дети их «разменяли» в этот район, а они согласились — с мозгами там точно был непорядок. Захаживал за ментоловыми конфетками толстый глянцевый цыган — сутенёр наших соседок. Ежедневно являлся великовозрастный дебил с бельмом на глазу. Тот покупал молочную карамель, твёрдую, как кость. Его монетка была раскалена в кулаке — так он переживал об успехе покупки, каждый день одинаковой. Монетку ему выдавала мама. Он у мамы ходил чисто.

По два-три раза в день мы подвергались налётам цыганят. Кишащие дети кружились по магазину, как чёртово колесо. У тех, кого мы ловили и обыскивали, конфет чудесным образом не было. Мы находились в гетто — цыганском микрорайоне, аренда коммерческих объектов была здесь смешная. Верхний этаж нашего дома снимала у Гены русская фирма, сроду здесь не появлявшаяся. От тоски на верхнем этаже выли пустые трубы.

Из жилого отсека нашей точки дверь вела в обкромсанный дворик, общий с голубым борделем. Голуби наделали с козырька навозную грядку — это была линия огня, её надо было проскакивать, а не курить в задумчивости на рубеже, как это делал Дорогой. Во дворе, прислонённый к стене, стоял Йежишек — местный Иисус Христос. Йежишков тут расставляют густо, чаще всего в парках, в спальных кварталах. Оттуда его, видно, и свинтили, судя по штырю. Иначе как бы он оказался у стенки во дворе борделя в цыганской четверти, напротив Дорогого? «Уроды, совсем обнаглели»,— догадался Дорогой.

Однажды кончился килограмм конфет, и мы не знали, где взять второй.

— Кончились «Рачки» — продавайте «Паучки»,— посоветовал Гена.

Я подумала вслух:

— Он нас проверяет, а потом сунет какую-нибудь коноплю.

— Скорей бы! — вздохнул Дорогой.— Больше здесь делать нечего.

Дорогой курил под голубями, разглядывая окна бордельчика, где жили и трудились наши покупательницы. Видимо, двести раз отмерял.

— Как выручка? Плохо? Совсем плохо...— поинтересовался и сам подытожил сутенёр.— Мои девочки зарабатывают по семь тысяч за ночь.

Семь тысяч была наша аренда за месяц. Мы ещё не вышли на этот рубеж.

— Надо иметь способности,— продолжал сутенёр,— это не дома с мужем. Бельё дорогое надо надевать. Стриптиз танцевать.

— Ни за что на свете,— ответила я на его вербовку.

— За деньги,— подсказал цыган.— Сам я мальчиков люблю, у меня есть. А тётка женить хочет, к девчонкам привораживает. У меня от этого изжога. Тётка вырастила вместо матери. Всё-всё умеет. Понимаешь?

— И когда свадьба? — поверила я в тётку, не глядя.

Сутенёр, поморщившись, удалился шагом широкого покроя. У него была огромная задница в модных штанах.

— Я так и знал! — просиял Дорогой, узнав о цыгане новости.— Все они тут...

На другой день я подслушала разговор наших высокооплачиваемых соседок. Паулина убеждала Монику не покупать больше шоколадные конфеты, потому что у неё после этого «трусы не отстирались».

Посетила наш магазин и удивительная тётка сутенёра. Удивила она уже с порога, заявив, чтоб мы немедленно прекратили продавать наши поганые конфеты. Она нам открыла страшную тайну здешнего государства: правительство хочет кастрировать цыган. Вот как оно это делает: суёт в еду и питьё добавки, отключающие несущие цыганские органы. А её несчастного племянника они сгубили прямо на корню — делали ему прививки, теперь тётка племяша лечит, чтоб всё-таки женить. Что ещё вытворяют эти «гаджо» (не цыгане): делают цыганкам кесарево сечение, а пока миленькая бледненькая цыганка под наркозом, перевязывают ей верёвками трубы. Выходит бедняжка из роддома и не может забеременеть своим пятым-шестым честным образом. Горе семье! Мы заверили тётку в нашей непричастности к геноциду. Наши конфеты происходили из других стран. Из самых дружественных стран цыганского лагеря. Тётка забрала две конфетины на анализ.

Вечерами мы с Дорогим наблюдали представления у пивнухи, что была от нас наискосок. Она никак не называлась (нашу точку мы назвали «Сладкая жизнь»). В пивнухе собирались плодовитые отцы семейств, героически противостоящие государственной политике. Отцы обеззараживались пивом. Это была проверенная марка без вредных добавок. На закате к пивнухе подходили жёны с присосавшимися грудничками и подросшими старшими дочерьми.

— Скажи своему отцу, чтобы шёл домой! — командовали матроны.

— Мама зовёт! Иди домой! — кричали в двери девочки с молочными пробелами во ртах.

Из пивной доносились нестройные пожелания жёнам и дочерям провалиться в одну задницу.

— Скажи своему отцу...— командовали мамаши.

— Передай своей матери! — летело из пивнухи.

Дочери старались, перебивая, отталкивая и перекрикивая друг друга. Вдруг неуёмно начинал вопить какой-нибудь грудничок, которого немедленно поддерживали ровесники. Тогда только матери семейств закруглялись. Многие из них были обесцвечены: будто головешку помакали в извёстку. Дочери оставались у пивной играть с уличным сором, делая из него наш магазин с конфетами. Маленькая продавщица, изображая меня, коверкала язык:

— Какой вам конфет любите-рады?

Отцы, выходя, целовали своих крошек, иные даже давали мелочь — купить у нас желатиновую змею или лягушку. В отсутствии чадолюбия население нашего микрорайона нельзя было упрекнуть.

Скоро и бизнес наш, и сцены у пивной Дорогому прискучили, он стал пропадать у политических. Сначала сходил посмотреть, что эти козлы делают. Потом переночевал у козлов. На Дорогом появились сверхновые и сверхмодные вещи. Их ему «подарили друзья». Однажды друзья подарили ему сканер, который был Дорогому не нужен: он просил у них ноутбук, но они притащили сканер. По размеру он был такой же. Они привыкли красть по размерам.

— Опять не ночевал? — грозно спросила меня сутенёрова тётка.— Я тебе так сделаю, что он есть-пить без тебя не сможет, шагу без тебя не ступит. Давай сейчас тысячу!

Я отказалась: зачем мне лежачий больной? Тётка расплакалась о своём: дорогой её племянник Лукашик собрался ехать в Англию за своим миленьким, которого родителям вздумалось («нет, вы подумайте!»)... учить. А есть ли в этой Англии порядочные ромы? Я утешала тётку: конечно, есть, как без них? Они везде.

Я просила Дорогого напоминать Гене о сигаретах, просила ему передать: если не будет сигарет, не будет и арендной платы. На одних конфетках не заработаешь. Дорогой солидно принёс ответ: сигареты будут в середине месяца, очень много, очень выгодно. У Дорогого была сумка, а в ней трусы и лифчики всевозможных расцветок и фасонов для Паулинки и Моники. Соседки выбрали себе по паре комплектов, профессионально повизгивая. У Дорогого был успешно-предприимчивый вид. Я сходила в интернет-кафе и там оставила объявление: «Такой-то облицовщик из такой-то европейской страны в таком-то году в городе N полюбил женщину по имени Мария Сарагаева и теперь ищет её, потому что не может забыть». Монитор плавал в моих слезах, сердце моё распускалось, как сахар в чае. Я не могла продать облицовщику дешёвых сигарет, но я могла сделать для него много больше — вернуть утраченную любовь. С тёткой мы гадали на облицовщика.

— Любовь и горячая постель,— заключила тётка.

Постель у нее также бывала холодная, разлучная, неверная, обманная и с последствиями.

Июль начался дождями. Шпили костёлов распарывали отвисшие животы туч. Но тучи, раздобревшие над Атлантикой, шли, не сворачивая. Студентка покупала шоколад в удвоенном количестве — сдавала сессию. Старика-молодожёна увезли на скорой с инсультом. Ему конфеты не помогли. Его новая жена не хотела ходить за новым парализованным мужем, она любила прежнего — покойного, благо он уже не требовал большого ухода: купить свечку на могилку да посадить весной нехитрые цветы. В нашем маленьком дворике мок Йежишек. Он так жалобно держал голову, будто его мучили дождевые струи: секли, жалили, сверлили. Мне стало стыдно: я не только не молилась Йежишку — я позволила ему стоять у стенки, мокнуть и мараться о голубей.

На интернет-призыв облицовщика откликнулись сорок восемь женщин, половина из них назвала себя Сарагаевой Марией. Я попросила претенденток прислать фотографии, чтобы облицовщик мог выбрать свою, единственную Марию, если она там вообще была.

Гена, пунктуальный, как все деловые люди, привёз сигареты в обещанный срок. Это были уже не жалкие блоки, это были четыре огромных коробки! Гена и Дорогой разгружали эти четыре коробки так долго и шумно, что провели заодно рекламную акцию. Сигареты у нас раскупили за два дня. Никогда раньше я не видела столько солидных покупателей. Брали десятками пачек. Пузатые отцы семейств отпихивали пузами друг друга. Эти наши сигареты стоили на треть дешевле их местного курева. Дорогой собрал арендную плату и срочно её повёз отдавать.

В интернет-кафе я просмотрела фотографии претенденток на любовь облицовщика из европейской страны. Это были шикарные девахи! Они бы сделали честь принцу мелких европейских кровей, не то что облицовщику. Но на Марию Сарагаеву похожими, на мой взгляд, оказались всего две особы. Одна — смачно полная, раскосая, в бирюльках и висюльках восточных одежд; другая — просто паспортная фотография чёрно-белой давности: носатая женщина с резкими бигудюшными кудрями. Я попросила администратора распечатать эти два портрета, чем страшно его напугала. Не мог вставить бумагу в принтер — тряслись руки. У меня тряслась душа: ну как ни одна не Сарагаева?!

Возле «Сладкой жизни» ходил цыган-дебильный. Он всегда ходит — собирает выброшенные фантики. А цыган-сутенёр Лукашик нетерпеливо вращался вокруг воображаемой оси, как кабан на вертеле; в руках он держал два блока сигарет. Он ещё почернел лицом и казался в белом свитере негром.

— Я сожгу твой магазин! — закричал мне сутенёр.— Мой Томаш отравился вашими сигаретами! Верни мне деньги, или я сожгу твой магазин!

Лукашик швырнул мне початые блоки. Его Томашик отравился нашими сигаретами и теперь блюёт без остановки, сам Лукашик отравился тоже, но толщина его спасла от яда. Под глазами у Лукашика было черным-серо. Белки глаз его желто протухли.

— Это не сигареты, это говно! Это сделали гаджо, чтобы отравить ромов! Это трава с помойки! Это не сигареты! Верни мне мои деньги!

Я вернула Лукашику деньги и изо всех сил извинилась. Я не делала эти сигареты, мне их привёз оптом поставщик. Вслед за Лукашиком хлынули все мои почтенные покупатели. Все швыряли в меня блоками и пачками сигарет, требовали вернуть деньги и утраченное здоровье. Все ругали сигареты и меня, благо я многого не понимала. Дорогого не было со мной в эту постыдную минуту. Я отдала покупателям все конфетные деньги и много-много своих. Последним пришёл облицовщик. Он был просто пьян и ничего мне не возвращал. Он нёс не сигареты, а букет цветов. Это был его фирменный секрет: с букетом его не хватала полиция, чтоб везти в вытрезвитель. Вытрезвитель — очень дорогое удовольствие: доктора, ночлег и питание оплачивает не государство, а сам принудительно обслуженный клиент. За истекшие полгода облицовщика хватали дважды — в январе и феврале. В марте он случайно прошёлся с букетом к бывшей жене и понял, что так безопаснее. Полицейские имеют нежные чувства. Пьяный с букетом уже не нарушитель общественного порядка, а кавалер. Минута настала: я вытащила фотографии. Облицовщик задрожал (сладко и нежно) и замычал на чёрно-белое фото. Он заплакал, и я заплакала, и мы обнялись. Пропади пропадом эта «Сладкая жизнь» и фальшивые сигареты, когда в жизни есть настоящая любовь! Облицовщик принялся взахлёб рассказывать, как его поймал казахский КГБ вместе с нелегалами-украинцами: «Поехали-поехали»,— и только один казах-полицейский смог разглядеть в нём просвещённого европейца. Его отпустили на пороге тюрьмы: «Проходи, мальчик». Украинцев больше никто на стройке не видел. О Марии Сарагаевой не было сказано ни слова. Настоящие мужчины не треплются на такие темы.

Назавтра я позвонила Дорогому, велела передать Гене, чтоб он забирал свои паршивые сигареты, фальшивку, говно своё, из-за которого я натерпелась столько позора и убытков.

— Ты отдала этим пи...сам деньги?! Да они сами тебе подсунули фальшивку! Тебя развели, понимаешь?! Да тебе лечиться надо! — посоветовал Дорогой.

Больше телефон Дорогого со мной не разговаривал. Передо мной стоял дебильный цыган, сжимая от волнения раскалённую монетку. Он схватил молочные карамельки и заулыбался: получилось. И отправился на своё обычное место у витрины — мусолить карамельки (фантики он никогда не выбрасывает!), а дождь разбивался и плющился о его гладко выбритую черепушку без лба и затылка.

— Мальчик,— позвала я его, подумав,— помоги мне.

Вдвоём с этим двадцатилетним, а может, и тридцатилетним мальчиком мы перетащили Йежишка в кладовку, из которой Дорогой так и не сделал мне душ. Я насухо вытерла Йежишка, заперла «Сладкую жизнь» и пошла доделывать самое главное, настоящее дело. Интернет-кафе, где я обычно сидела, было закрыто, пришлось перейти на другую улицу и проехать две трамвайные остановки до следующего. В трамвае катались от дождя знакомые цыганята: Изабелла, Габриела, Анжелика, Гонзик. Они замахали мне и закричали набитыми ртами приветствия. Они ели наши конфеты и бросали на пол фантики. Я не помнила, чтоб из них кто-то что-то покупал. Я написала Марии Сарагаевой письмо о вечной любви и верности. Описала ей облицовщика с букетом (вытрезвив его, конечно), который ходит от тоски под дождём и плачет, потому что под дождём эту мужскую слабость заметить нельзя. Мне, женщине, слабость была простительна — я плакала. Монитор покачался и утонул. Возле «Сладкой жизни» в этот раз стояла Лукашикова тётка.

— Все вы хотите отравить цыган. Всем вам мешают цыгане. Зачем ты это сделала? Лукашик совсем больной. Столько денег потратили на лекарства. Теперь я должна подать на тебя в суд. Одна наша цыганка подала в суд на докторов, которые ей перевязали трубы. Она показала этим говнюкам. Они развязали ей трубы обратно и ещё выплатили пятьдесят тысяч евро.

— Я не травила цыган, мне продали плохие сигареты,— призналась я (пятидесяти тысяч евро у меня не было).

— Цыгане заболели. Хотят подавать на тебя в суд,— пригрозила тётка.

— У тебя есть карты, погадай и узнаешь, хотела ли я отравить цыган. Их хотел отравить крестовый король Геннадий Самойлов.

Такой оборот мысли сбил тётку с толку, она спокойно дождалась, пока я отопру «Сладкую жизнь», и купила последнюю горсть трижды просроченных конфет «Белочка». Так закончился третий килограмм конфет. А где взять новых, я не знала. Не у Гены же... Гена с Дорогим приехали вечером, стремительно скидали в коробки возвращённые покупателями сигареты. Я с ними не разговаривала, они со мной тоже. Они отъехали от «Сладкой жизни» к соседнему борделю, и мой Дорогой побежал туда с сумкой. Я прошла мимо машины с ожидающим Геной. У меня были дела важнее и человечнее. В почте ожидало письмо от Марии Сарагаевой. Мария Сарагаева писала, что она тоже любит и помнит облицовщика. Дальше следовал грамотный порядок оформления вызова заграницу, расписание авиарейсов, стоимость билетов и всей поездки в целом. Я задумалась: не поехать ли с облицовщиком в аэропорт? Вдруг им будет нужен переводчик? Всё произойдёт как в старом сентиментальном кино. Он, волнуясь, стоит с букетом, а она растерянно выходит с потоком пассажиров, миновав пограничный и таможенный контроль. Ночью мне приснился чудесный сон: по магазину ходил мужчина из чистого золота, заглядывал в мой стол и шарился на полках с конфетами. Это был Йежишек — он обсох и ожил.

«Сладкую жизнь» я с утра не открывала — поехала на вьетнамский рынок за тапками-жабками. И там, в третьем ряду справа от входа, наткнулась на палатку с «Белочкой», «Рачками» и тем самым «чупа-чупсом», от которого мы приняли «Сладкую жизнь». Я купила у Андрея Васильевича конфет и договорилась о будущем сотрудничестве. И не надо никакого Гены. Тапки я тоже купила. Все эти чудеса я отнесла на счёт Йежишка — не зря мы с дебилом перетащили его в сухое место.

На нашей улице муниципалитет поставил новую автобусную остановку. Маленькие цыганята играли там в домик. На скамьях для пассажиров разложили младших братишек и сестрёнок — своих живых кукол, укрыли их тряпками, тряпки же постелили коврами на пол. Габриела, Изабелла и Анжелика с надрывом волокли от мусорных баков распотрошённое зелёное кресло.

— Что вы делаете, глупые девчонки?! — кричала на них взрослая цыганка — повариха из пивной.— Надорвётесь, и никогда не забеременеете, и никого не родите, глупые девчонки! Как вы будете жить?

Девятилетняя Изабелла успокоила женщину, заявив, что она уже беременная и собирается рожать в октябре.

— Почему у тебя нет детей? — всё время приставала ко мне Лукашикова тётка.— На что ты будешь жить?

Два дня я ждала облицовщика. Чтобы счастье его не остыло, я подогревала его всем своим сердцем. Облицовщик пришёл без букета, почти трезвый, захотел на двадцатку морских камешков. Я попросила его сесть на стул, попросила не волноваться (кто бы меня успокоил?). И выложила:

— Мария Сарагаева нашлась, она помнит вас, любит и готова прилететь, как только вы сделаете ей вызов.

И дальше расписание рейсов со стоимостью билетов...

— Я так рада за вас!

Я заплакала. Я поклялась себе, что вечером позвоню Дорогому. Потому что всё это ерунда. И конфеты, и сигареты, и Гена, ведь мы здесь только вдвоём.

— Я вас не понимаю,— сказал облицовщик,— я не всё понимаю, что вы говорите, плохо вас понимаю.

— Прилетает Мария Сарагаева! — я бросилась за портретом.

— Ваша родственница? Мама? К вам в гости? — облицовщик смотрел на фото, на меня, не моргая ни одним глазом.— Счастливого уикенда,— пожелал он и ушёл, насыпав полный рот камней.

Я заперлась и легла на диван лежать мёртвым грузом. Несколько раз вставала в туалет и поплакать в обнимку с Йежишком. Выходить мне было больше некуда и не для чего. На еду у меня был целый магазин конфет — килограммов двадцать семь. С учётом калорийности шоколада — хватит надолго. Мучили часы на башне (Дорогой тоже жаловался, что часы бьют ему по нервам). И то: к чему этот средневековый бу́хающий и брякающий пережиток? Куда лучше современное время — тихонько семенит ножками-палочками в электронных клеточках и никому не мешает. А эти часы на башне — как мамины каблуки на лестнице. Полшестого, мама вернулась с работы, а у меня посуда немытая. Бум-бум-бум: как твои дела? Что нового в школе? Я просыпалась и опять спала, ела конфеты и пила воду от конфетной изжоги, ходила в туалет и ждала (честно признаюсь): сейчас позолоченный Йежишек зашевелится и чем-нибудь меня приятно удивит. В дверь магазина иногда стучали. А мне не было жаль даже дебила с монеткой. Я знала: он долго не уйдёт. Будет стоять у витрины, пока кто-нибудь не пошлёт его домой к маме. Голуби урчали и урчали, будто на крыше работал моторчик. У котов тоже есть урчащие моторы. Они вырабатывают сон...

Ночью я проснулась от шума из торгового помещения. Шум был совершенно бесстыдный, будто меня здесь нет. Если там и ходил Йежишек, то уж точно не один, а с плохой компанией. Я бы убежала через заднюю дверь во двор, а потом — к проституткам под защиту, если бы голоса не были детскими. Я нашла в телефоне номер полиции и так, с пальцем на кнопке вызова, вышла в магазин. «Сладкую жизнь» грабили Изабелла, Габриела, Анжелика, Мартин и Гонзик. Дети сгребали конфеты в мои же пакеты, ссорясь, кому какой сорт достанется. В магазин они проникли через дыру под витриной. Выставили один фанерный квадрат. Место преступления освещал уличный фонарь. Я включила свет.

— Мы думали, тебя нет,— заявила Изабелла, откатив языком карамельку.

— Я взрослый человек, ты не смеешь мне тыкать! — рассердилась я.

Дети побросали конфеты и через дыру один за другим повылазили вон. В кассе, конечно, не было ни монетки. Дыру я заделывать не стала. В полицию тоже не позвонила. Я сидела на стуле, поджав ноги, чтоб на них не дуло из дыры, и наблюдала, как в нашу неширокую улицу протекает из какой-то верхней щели рассвет. В пять утра из пивной вышли порядочные ромы. Они дошли до «Сладкой жизни», заметили дыру, впервые прочитали вывеску и припали к стеклу. Большие тёмные лица расплющились, как африканские маски. Я им помахала.

— Открыто?! — закричали они.— Сколько берёшь за час?

В шесть утра в булочную привезли выпечку. Из дыры дохнуло свежим хлебом. Если бы мои конфеты пахли так, на всю улицу... В половине девятого пришла Лукашикова тётка, сделала официальное заявление:

— Наши ромы не подают на тебя в суд за отравление, а ты прощаешь наших детей. Тем более они ничего не взяли. Их всех выпорют их отцы.

— Это правильно,— согласилась я.

Через два часа пришёл отец Изабеллы.

— У нас в семье горе,— объявил он,— наша дочь — воровка. Я не куплю ей роликовые коньки. Целую неделю она не подойдёт к компьютеру и телевизору. Сейчас она придёт и будет просить у тебя прощения. Она больше не будет.

— Я больше не буду,— выскочила из-за двери беззаботная Изабелла.

Отец ей купил карамелек, наложив страшное заклятье: чтоб ты подавилась этими конфетами, если ещё раз украдёшь. Она не подавилась. Габриэла с Анжеликой были сёстрами, их привели мать с отцом. Отца я попросила заколотить дыру. Мать тем временем рассказывала мне, что такое дети,— ведь у меня их не было. Габриэла с Анжеликой стояли с фальшивым ужасом в прекрасных, как подлинные драгоценности, глазах.

— К вам опять залезут,— пообещал мне отец семейства после ремонта.— Делать нечего. Пнул ногой — и залезай. Надо выложить кирпичами...

Я им пообещала закрыть «Сладкую жизнь» в самое ближайшее время. Так будет надёжнее.

Приходили за покупками мама Мартика и старшая сестра Гонзика. Обе ругали Изабеллу — испорченную девчонку: это она всё придумала. Вообще, в этот день хорошо покупали. Почти как сигареты. Я им всем обещала прикрыть «Сладкую жизнь», а они вздыхали и жаловались, что их дети «ничего не видят». А вот что видела я: в восемь вечера от новой автобусной остановки прошли к борделю разодетые, как туристы, Саша, Виталька и ещё один политический. Дорогого не было. Но звонить я ему всё равно не стала. Я отдам ключи от «Сладкой жизни» Наде. Я собиралась сделать это на другой день, а потом переселиться к студентке.

— Лукашика убили! — заорала мне в дверь то ли Анжелика, то ли Габриэла, как электрический ток, ударившая вниз по улице.

— Лукашика убили!!! И-и-и...— визжало и выло вдоль улицы.

Паулинка в белых штанах рухнула коленями в грязь тротуара и пообещала перерезаться трамваем. Понятное отчаяние человека, потерявшего работу.

Я не поехала к Наде, я осталась посмотреть, как будут хоронить бедного Лукашика, убитого злодейски в Лондоне. Это он поднял бучу из-за сигарет, он первый бросил в меня пачку. Он прельщал меня в моей бедности гнусным заработком. Как было не повидать его в гробу? А тётка его Англии боялась не зря. Не было там приличных ромов! От полудня до закрытия «Сладкой жизни» покупатели рассказали мне шесть версий гибели Лукаша. Первая: убил новый любовник Томаша. Вторая: убили конкуренты, забрав Лукашиковых девочек, привезённых на гастроли. Третья: убили сами девчонки, польстившиеся на английские ценности. Четвёртая: убил новый мальчик, с которым бедный Лукашик познакомился. Пятая: Лукашика убили на органы, потому что Лукашик был большой и красивый — у них таких нет. И шестая: убил Лукашика сам Томаш, потому что Томашику Лукашик надоел. В конце рабочего дня к борделю подъехал синий микроавтобус, куда новый работодатель скидал Паулинку с Моникой и их пожитки с цветущим алым цветком. Моника вдруг выскочила и бросилась к «Сладкой жизни».

— Два кило! — приказала она.— Чтоб не бегать.

Мы с ней обнялись, как сестрёнки.

— У нас во дворе стоял Йежишек, а теперь его нет,— зашептала мне Моника доверчиво.— Сначала убили Лукашика, а сегодня — нас. Увидишь! Запомни мои слова!

В десять ночи — как раз отзвонило на башне — в стекло забрякала Лукашикова тётка. Горя у неё не было ни в одном глазу.

— Карты говорят: Лукашик живой, денег у него нет на телефоне,— остановила она мои сострадающие причитания.— Зверушку зелёную! Кило! Кофе пить хочу.

«Зелёной зверушкой» тётка называла «Белочку» в зелёном фантике. Утром я поехала к Андрею Васильевичу пополнять запас конфет. Он меня похвалил: хорошо торгую. Предложил мне встать как он, только на другом рынке. Я отказалась. Вчера облицовщик пообещал мне устроить и облицевать душ. Возвращаясь домой, я издалека увидела перед «Сладкой жизнью» толстое светло-зелёное пятно в клетчатых штанах.

— Привет! — крикнул мне Лукашик в зелёной футболке, помолодевший от юного, свежего цвета.

— Как в Англии? — растерялась я.

— Плохо! — плюнул он.— Что несёшь? Сигареты?

— Конфеты.

— Конфет не хочу. Вчера наелся. Чао!

Лукашик отправился к своему предприятию. Бордель был заперт. Лукашик долго пинал дверь и выбил её наконец. Студентка, пока он пинал, покупала у меня конфеты в подарок родителям — сдала сессию. После каникул она планировала съехать с нашей улицы. Дешёвое жильё больше не было для неё решающим фактором. Потом пришёл мальчик-дебил. Я ему кивнула:

— Пошли!

Вместе мы вытащили Йежишка и поставили назад во двор. Хороший у меня был помощник. Старательный, аж пыхтящий. Приятно неразговорчивый. В половине шестого по нашей улице, волоча за собой грохочущие по брусчатке дорожные сумки, прошли, все в белом, как две невесты, Паулинка и Моника. Лукашик шёл позади, нёс в руках их алый цветущий цветок.

— Йежишек опять во дворе! Лукаш вернулся из Англии! — ворвалась с новостями Моника.

Она была в экстазе, как святая Тереза Лоренцо Бернини.

Я всё это спокойно записала, потому что прошло уже много времени — месяцев восемь. «Сладкая жизнь» до сих пор открыта (из-за вывески её, бывает, путают с соседним учреждением). Скоро придёт Рождество. И, я надеюсь, будут хорошо покупать. Гена убавил мне аренду, но сказал, что это до тех пор, пока он не найдёт нормального арендатора. Но какой нормальный арендатор сюда пойдёт?

У меня есть душ. Очень красивый кафель. Облицовщик постарался. Наш общий дворик, как выяснилось, принадлежит Лукашу. Я хочу там построить баню. Тётка погадала на картах и сказала, что дело моё сбудется. Йежишку баня во дворе, думаю, тоже не помешает. Дорогой купил машину. С Геной Самойловым они лучшие друзья и партнёры.

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет