Мнения
Внучка польского героя
(Редакционные рассказики: 70% правды, 30% вымысла)
Изображение из открытого источника

Лестница в нашей редакции была крута и коварна, особенно зимой, когда обледеневшие подошвы посетителей разъезжались на её узких (под женскую ногу коллектива), крашеных эмалью ступеньках, норовя уронить гостя лбом в пролёт. Спуск был не менее опасен, потому пить наша редакция предпочитала на первом этаже, в складе готовой бланочной продукции. Посетители критиковали нашу лестницу (хоть не мы же ее делали), некоторые даже нецензурно. Мы привыкли. Вопли и проклятья на лестнице работали вроде дверного звоночка. Секретарша Люда уже знала, что к ней несут объявление.

Был тёплый и безветренный зимний день, что-то около минус 30, в такие дни и в нашей редакции бывало тепло, можно было даже снять второй свитер, что я и сделала. В щели слегка дуло, но такие уж у нас были окна: высокие, не державшие заклейку, хоть газет у нас было полно, и трудились мы на затычке и заклейке оконных щелей от души, для себя. Но зима кинжальными хиусами быстро раскупоривала наши окна, хоть что мы делай. Пробовали и новые замазки, и матерчатые ленты на густое хозяйственное мыло. Самыми холодными были угловые кабинеты редактора и его зама, неудивительно, что им приходилось согреваться горячительными напитками прямо с утра. И это были не чай с кофе.

А мой кабинет был наискосок от лестницы, по случаю тёплого дня я даже не закрыла дверь и потому отчетливо услышала стук и вопль: «Матка боска, кто зробив тэ сходы!?» Я вылетела в коридор, в лестницу как краб вцепился мужчина в длинном чёрном платье и синей куртке-парке, годной разве для мая. Нос его тоже был синим, вид – деморализованным, совершенно по-польски он стонал «матка боска, матка боска» … К несчастью, я недолго учила польский в университете (да, милый мой преподаватель по прозвищу Ферб, с вами – к несчастью), и из меня автоматически вылетело «Бардзо ми мило познач пана». В этот момент вышли редактор с замом и стали свидетелями ответной реакции. Иностранец (сомневаться не приходилось, несмотря на фантастичность его появления в наших краях, с тем же удивлением мы бы встречали и инопланетянина) подтянулся на перилах, одну руку отцепил в мою сторону и выпалил речь, полную обиды, разочарования и, наконец, восхищения от встречи со мной, говорящей по-польски в этом забытом католическим богом и его матерью диком краю. Из этой речи я поняла не более пяти слов. Но тут стояли редактор с замом, и я спокойно кивнула: «Розумем». Поляк рывком преодолел остаток лестницы и схватил меня за руку с намерением целовать, но нос его уже оттаял, и он пустил руку, потянулся за платком, бормоча по всей видимости извинения.

— Это ты сейчас по-польски говорила? – уточнил зам Степаныч.

– Зря он юбку надел, – заметил редактор, – он же в ней запутался, убился бы. Переодеться надо, а то у нас не поймут.

Гость утёрся, поклонился каждому и объявил: «Реклама до газеты. Пожалуста».

– Займись! – небрежно кивнул мне Степаныч, и оба шефа удалились, рассуждая о том, что через границы хлынуло религиозное мракобесие. Кур-а! – ввернул и Степаныч польское словцо.

Текст у гостя был готов на нормальном русском языке. В тексте сообщалось, что господин Андржей Бялек, ксендз римско-католической церкви, ищет потомков сосланных в Сибирь поляков с целью создания польских обществ и возрождения веры в сердцах сибирских поляков, и приглашает на встречу.

– Куда? – уточнила пунктуальная секретарь Люда, – куда и во сколько?

Ксёндз выжидательно посмотрел на меня и произнёс очередной абзац польской речи, из которого я поняла, что он не знает.

– Пиши у меня в кабинете, в пятницу, в 15.00, – заявила я.

– Берман разрешил? – кивнула Люда в сторону кабинета главного редактора.

– У меня польские корни, – призналась я. – Мне можно.

– Забыла, как у тебя казаки с адвентистами подрались? – напомнила Люда.

– Да никто не придёт, – утешила я её. – Мы с ним тихонько посидим, а деньги в кассу.

Люда хмыкнула и вышла к Берману. Он разрешил, но с ксёндза был взято по двойному, праздничному тарифу. Всё справедливо. Раз с арендой и с моими польскими корнями.

С ксёндзом у нас завязалась милая беседа, в ходе которой он понял, что я почти не понимаю польский, но всё равно был рад, потому что ему давно хотелось самому поговорить на польском. Он уже второй месяц в командировке. Сибирь – это ад, который оказался не пеклом, а холодом, поедающим кости. Жуткий холод, жуткие продувные автобусы, жуткие ледяные вокзалы, жуткие сквозняковые гостиницы, жуткие редакции, жуткие лестницы. Потомки скрываются. Кажется, они все здесь погибли. Что неудивительно. Я призналась, что я потомок. И он наконец-то поцеловал мою руку и заплакал. Миссия его не провалилась. А как я насчет католичества? Я сказала, что уважаю, но предки мои, не католики, а евреи. Господин Бялек развел руками – кажется, это не годилось. Он вздохнул, я вздохнула. Он спросил про гостиницу – ему где-то надо было дождаться выхода номера с объявлением, пятницы и нормальных поляков, склонных к католицизму. Отеля у нас не было. «Берёзку» закрыли три года назад, но люди выкручивались: в чью организацию приезжал командированный, та его и поселяла у себя. У сотрудников или на диванах в конторах. Наших редких гостей мы поселяли или на ближайшем курорте, или у технички Вали, смотря по статусу. Этот случай был для Вали. Жильцов она брала охотно, ей надо было учить сына-студента на зубного техника. Оставшиеся три часа рабочего времени польский миссионер продремал под стук моей печатной машинки. В пять вечера пришла Валя. «Беру», – сказала она, не глядя.

Я ещё попросила её подыскать ксёндзу какие-нибудь старенькие валенки, шапчонку и телогрейку хотя бы.

– Может, замуж меня возьмёт? – захохотала Валя, показывая свои сплошные железные зубы.

Валя четыре раза была замужем, выходить замуж вошло у неё в привычку.

– Ты что, у них же целибат! – шикнула я на неё.

– Какой ещё «ибат»?! Вы когда русскому языку научитесь? – обрушилась на меня техничка. – Перед людьми за вас стыдно, что вы там в газете пишете. И ты, и Степаныч. Одна Катя понятная. Читаешь и всё ясно: в садике был утренник.

Валя забрала Андржея Бялика к себе за реку. Домишко у неё был маленький, но тёплый, чистый – дома Валя убиралась не как в редакции, дома она даже поливала цветы. Одна беда – «ходить» у неё следовало на ведро с крышкой. Но гости быстро приучались при таком-то климате. Для серьёзных нужд застенчивых клиентов Валя рекомендовала тёплый туалет автовокзала в километре от её дома. До пятницы выдержать можно.

– Ну как там наш поляк? – пытали мы со Степанычем Валю на следующий день.

– Поспал, поел, – техничка наша не была разговорчивой. – Бумажку тебе послал, – сунула мне листочек, который оказался помятой анкетой-опросником на корявом русском языке.

Я заполнила анкету, вписала фамилию деда и свою (текущую и девичью) в остальных пунктах поставила прочерки. Я не знала, в каком году и по какой причине мои польские предки-евреи оказались в Сибири. Валя сказала, что она анкету тоже заполнила, «всем суёт свои бумажки».

– А что ж мне не сунул? – пристал Степаныч.

– Да вы на себя посмотрите! – окоротила его Валя. – Пьющего человека сразу видно.

– Ты мне пальму засушила! – упрекнул её, и совершенно справедливо, Степаныч.

Бочка от пальмы теперь стояла в моём кабинете, я пыталась выращивать в ней зелень: укроп, петрушку. Но зелень постоянно кто-то щипал и выщипывал дочиста, как я ни умоляла дать ей вырасти. Вот и опять я посеяла две строчки петрушки и четыре укропа.

В пятницу на встречу потомков ссыльных поляков явился сам пан Бялек (в шапке, валенках, в душегрейке под синей курткой) и я. Мне и являться не надо было. С восьми утра я сидела в своём кабинете за статьёй-фельетоном о ворах общественного угля из центральной котельной. Ксёндз сразу понял, что поляков больше не будет – вздохнул и развёл руками. Он достал помятую анкету (всё, что попадало в Валины руки, выходило из них помятым, облитым или вырванным из розетки). Я думала, это моя анкета, оказалось, Валина. Её девичья фамилия была Шимановская, гораздо более интересная, чем нынешняя Петренко. Пан Бялек начал что-то пылко и горячо рассказывать, достал блокнот, принялся цитировать, всё время мелькала фамилия Шимановский. Я побежала за Степанычем, призналась, что словарный запас польского у меня недостаточный. Степаныч кивком подтвердил, что он так и думал, и проследовал в мой кабинет. Он быстро всё понял. Валя наша носила фамилию какого-то польского повстанца и борца. «Это на неё похоже!» – хмыкнул Степаныч. Бялек разводил руками и пытливо смотрел нам в глаза. «Расспросим, конечно, наша работа», – сурово обнадёжил ксёндза зам.

Валя пришла в пять, и расспросы сразу закончились. «Ничего я не знаю, – сказала она, – отцепитесь от меня с вашими поляками». На самом деле вместо отцепитесь она сказала другое слово. Валя была матерщинница. «Кревни?!» – осенило поляка. «Родственники у тебя есть?» – перевёл Степаныч. «И что?» – нахмурилась Валя. Поляк смотрел умоляюще и всё тянул к нам свой блокнот. «Спроси у них», – подсказал Степаныч.

– Умные все! – восхитилась Валя, – сейчас выйду на крыльцо и крикну сестре в Безъязыково: эй, Надька, откуда у нас эта бл-ская фамилия?!

Телефона у Валиной сестры не было, автобусы в Безъязыково ходили два раза в день, в выходные ни разу. У Вали к тому же была печь, кот, коза и вот теперь поляк. Задача решалась легко как с козой, капустой и волком. Валя едет к сестре Надьке в Безъязыково, а поляк топит печь, кормит кота и доит козу. Дойку Степаныч показал Бялеку так: ме-е-е и шмыг-шмыг руками. Поляк охотно согласился, Валя запротестовала.

– Рехнулись вы? Я дом чужому человеку оставлю? Козу живую оставлю?

– Он не человек, а поп! – рявкнул Степаныч, – это всё равно, что на сигнализацию поставить.

– Я буду ходить, доить, помогать, – вызвалась я настойчиво.

– За статейку в газетке родную мать продадут! – указала на нас Валя рукой.

Она была права. Мы почуяли интересный материал.

– Командировочные выписывайте, – не сдавалась Валя.

– А как же «трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете»? – напомнил Степаныч слова любимой редакционной песни.

– Это ты вон этим пой, – кивнула Валя на меня, – а мне давай командировочные.

Ксёндз бегал по нам тревожными глазами.

– Командировочные тебе выдать нельзя, Ильинична, ты не корреспондент, а вот премию можно, – и Степаныч вышел к Берману.

Вернулись они вдвоём.

– Я не понял, - сказал Берман, – почему корни у Натальи, а премию надо дать Валентине?

– У Натальи евреи, а у Ильиничны герой, – просто пояснил зам.

– Я сам-то немец, – уточнил Берман и сказал, что даст Вале отгул вместо премии.

Валя в знак согласия обмакнула швабру в ведро и шлёпнула ею как печатью возле моего кресла. Это был и сигнал – проваливайте. Бялек остался ждать Валю, а мы подались гуськом по нашей коварной лестнице к выходу.

В понедельник, погоды всё ещё стояли тёплые – от 25 до 34 ночью, в редакцию пришёл Бялек и сказал, что «нет Валюш». Я его уверила, что Валюш приедет к вечеру, ждать оставалось недолго. У меня наготове уже был польско-русский словарь, и мы смогли побеседовать. Фамилия его означала белильщика, попросту маляра, а не яичный белок. Он был студентом физмата, потом Бог нашёл его, перевёл на теологический факультет и, наконец, послал в Сибирь, где он изучает архивы и ищет потомков ссыльных, удивляет его, что ссыльные отступили от веры, ведь в испытаниях вера должна только крепчать. Что я могла ему ответить? Я, потомок тех, кто забыл всё, кроме фамилии – народность свою, веру, обычаи, имена прабабушек и прадедов. У кого в советских паспортах было написано «русский», а после на шеях повисли православные кресты. Я – сплошной прочерк во всех графах его анкеты, яблоко, так далеко упавшее от яблони, что уже и не распознать – яблоко это или мерзлая картошка.

К пяти вечера явилась Валентина Ильинична, на которую сбежалась вся редакция. Степаныч по-хозяйски вытянул блокнот, и я удручённо поняла, что материал о польском герое – не мой. Зато теперь я пишу рассказ, Степаныч! Знал бы ты…

Валя ввиду плохой девичьей памяти привезла остаточные воспоминания сестры на помятой, политой, «как из задницы» бумажке. Сестра Надежда Ильинична писала, что и отца, и деда её звали Илья.

– Элиаш, – мигом поправил Андржей Бялек.

Фамилия была Шимановский. Все вздохнули с облегчением. И последние два факта: дед был мельником, его убило деревом при раскорчевке делянки в лесу. Могила потеряна. Я показала слово «мельник» нашему гостю в словаре, чем вызвала в нём неподдельную радость, он воздел руки к небу в благодарственной молитве. Он в ответ снова вытащил свой блокнот. Со словарём и блокнотом мы провозились долго – Валя бросила нас и пошла мыть у Кати с Людой. Берман тоже удалился, проронив «не более двухсот» (это были строчки на материал). Мы, наконец, закончили перевод.

Элиаш-Илья Шимановский, оказывается, оставил след в архиве Яланской волости Енисейской губернии. В 1886 году он подавал прошение о материальной помощи на строительство мельницы ввиду крайней нужды в оной у окрестных крестьян. В прошении ему было отказано, «ссыльным де не помогаем». Выходит, он справился сам. И за это его убило дерево.

– А натворил-то он чего? – мельница Степанычу была не интересна. – За что сослали? Убил кого-нибудь? – в голосе Степаныча ещё была надежда хотя бы на полстраницы. Он у нас был каменщиком, валял в газету одни «кирпичи». Двести – это был мой формат, не его.

В ответ Бялек опять заговорил о восстании, о независимости Польши, о 12 тысячах ссыльных и десятках казнённых, об адской Сибири.

– Против царя был, значит? – для коммуниста Степаныча этот вопрос был принципиальным.

Бялек согласно махнул головой.

Когда вернулась Валя, мы ей перевели предложение Бялека выдать ему копии свидетельств о рождении её и сестры Надежды Ильиничны для установления польского происхождения и целостности родовой линии Шимановских.

– Это ещё зачем? – насторожилась Валя.

– В Польшу переедешь, заживёшь, замуж выйдешь, – пошутил Степаныч.

Валя образно описала, где она видела эту Польшу с Шимановскими в придачу и гордо закончила:

– У меня свой дом, огород большой, а польшей мне не надо. Или он меня в монашки хочет записать?!

Ксёндз развел руками. Он ещё раз повторил «род, кровь, предки, Польша». Для Вали это всё были пустые слова. Она обмакнула швабру и шлёпнула ею возле моих ног. Сигнал был ясен.

– А мои предки казаки, – неожиданно сказал Степаныч, – с Дона. На лошадях чистокровных скакали, на дончаках. Эх!

– Вот и скачите давайте, – предложила ему Валя.

Бялек остался ждать Валюш, а мы пошли гуськом по лестнице. Догнал нас Берман.

– Ну что? – спросил он.

– Двести и есть, – подтвердил Степаныч.

– А я немец, – повторил Берман, – надо бы в Германию съездить, там родня.

– Участвовал в восстании? – пошутил зам.

– Из Поволжья сослали, – серьёзно ответил редактор.

– Всех сослали, а мы и радуемся, как дураки, – и Степаныч свернул к себе. Он жил рядом с редакцией, но постояльцев никогда к себе не брал.

– А ты похожа не еврейку, – заинтересованно сказал мне редактор, когда мы остались одни.

– А вы – на немца. На пленного, – добавила я.

Берман засмеялся, так и ушёл, смеясь.

Валя проводила ксёндза на автобус, вручила на дорогу надькиных пирожков с картошкой, сала и варежки. Берман дал ей отгул съездить в город к сыну, а Степаныч написал заметку «Внучка польского героя работает в редакции».

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет