Мнения
Ящерка
Никто не продал ее свадебное платье! Никто!
bagnet.org

В семье было семеро детей, и все, кроме Любы, жили кучно, только Любе удалось перегрызть семейную пуповину, выйдя замуж за военного.

Так удачно сходила она однажды в Дом офицеров на танцы – десятидневные курсы швей в городе не пропали даром. И ведь танцевать даже не умела, но увёз чернявый лейтенант юную конопатую Любу далеко от деревни – свадьбу не играли, песен не пели, а, значит, не прописали нового родственника в душе, заодно и Любу выпололи, как хилый, в ниточку морковный росток.

Люба редко писала письма. О рождении ребёночка так и не написала. Значит, догадались родные, обделил Бог – за Дом офицеров и за чернявого мужа с фамилией на армянский «ян». Скоро началась война, братьев Любы забрали на фронт. Васю убили, Семён пропал, и только Саша и Иван вернулись с орденами. Люба написала, что и её муж-фронтовик живой, переведён на Сахалин.

Однажды пришёл с Сахалина деревянный ящик-посылка. В нём была красная пересолёная сухая рыба, которую растянули надолго – на все текущие свадьбы и похороны. В записочке Люба писала, что живут они хорошо, она шьёт на дому, но муж от ран болеет, просила выслать травы зверобоя. Ей и выслали. Трава дуром растёт, не жалко.

Брат Иван был бригадиром в колхозе, а дома спешно плодил детей, восполняя семейную убыль. Брат Саша приуныл – жена его грызла. А всё потому, что Иван из капитулировавшей Германии привёз велосипед и три немецких платья жене, а Саша один трофейный портсигар и ранение в пах.

Хромой Саша потому пристрастился к рыбалке и завёл пчёл. Прибывало послевоенных детей, прибывало работы, хозяйства, за хлопотами родные совсем забыли о Любе на Сахалине, она уже была вдовой, не помог и зверобой. Когда сестрица зачастила с письмами родне с жалобами на здоровье, на сахалинский климат, родня сообразила: раз нет детей, то сбережения у Любки-офицерской вдовы есть, надо перевозить скиталицу в родную деревню.

Отрядили за тёткой самую смышлёную племянницу, велели ей всё тёткино продать, а саму привезти, раз заскучала. Племянница была учительницей начальной школы, отправилась в экспедицию летом. К сентябрю явились обе, чемоданов было три и один из них кожаный с ремнями. Офицерская вдова была в шляпе с цветком и клетчатом костюме. Племянница пристыженно развела руками: уговорить тётку снять шляпу ей не удалось.

– Сними, сними! – замахал ей от калитки брат Иван.

Люба подумала, что так положено по обряду встречи, и шляпу свою, наконец, сняла. Брат поцеловал её в седую голову – волосёнки на ней были редкими, кожица тёплая, розовая как у младенца. Вмиг родственники поняли все Любины болезни. Запилась вдова.

В кожаном чемодане была швейная машинка «Зингер», во втором – шуба из козла (так определили местные эксперты, хотя это был северный олень), а в третьем — малое барахлишко.

Сбережений у Любы не было, а вырученного за вещи хватало только на развалюшку, её Любе и купили. Брат Саша переложил печку, настелил полы, застеклил три окна и заключил: «Будешь жить как у Христа за пазухой!».

Люба выбрала окно, где больше света, и там поставила своего «Зингера». К ней уже стояли в очереди. К школе нужно было срочно подшивать подолы и рукава школьных форм, купленных на вырост, подрубать штаны пацанам. «Денег нету! — заявила первая же заказчица — яичек и самогонки могу». Люба ухватилась за бутылочку дрожащими руками. Такая форма расчёта, видать, была ей привычна. Руки у неё не дрожали, только когда она шила.

Наступили холода, и избушка показала свой износ. В щели пронзительными иглами тыкали ледяные сквозняки, печка-скородумка ядовито дымила, угол промерзал, окна покрывались ледовой корой. Люба куталась в козлиную шубу, в ней и спала.

Перед шитьём, если был заказ, долго отогревала трясущиеся руки над печкой. К новому году поступил ей заказ от младшей племянницы. Ольга выходила замуж, требовались платье и шляпа. О шляпе Ольга просила родителям не говорить. Никто ещё из деревенских невест в шляпах замуж не выходил, Ольга решила поразить гостей.

Тётка Люба платье сшила царское, покроем так утянула Ольгину тушу, что даже и фигура из неё получилась. И шляпу пошила из кружев, густо накрахмалила, чтоб торчала. Ольга осталась довольна. Выглядела она как в кино. В благодарность за работу она пригласила тётку на свадьбу.

Любину работу на свадьбе хвалили, хвалили даже шляпу, хоть некоторые тётки шептались, что настоящая невеста должна быть с веночком, а раз в шляпе, то сами понимаете, чем до свадьбы занималась, что «допустила». Люба отогрелась в тёплом доме Ивана, пила рюмочку за рюмочкой, блестела глазками, рдела щёчками.

Наконец её взяли за руки, за ноги и унесли в угол за печку отсыпаться на старых половичках, замаранных зимним телёнком. Утром она высунула голову из-за печи, и племянник Толя захохотал: «Смотрите, ящерка! Вылитая ящерка! Также и головку тянет, а головка качается, качается головка!».

И все засмеялись сходству, и с тех пор родня звала Любу Ящеркой. Деревня же ей дала другое прозвище «Чёрт-те что и сбоку бантик» или просто «Сбоку бантик». Это из-за шляп, от которых Люба не отказалась, как над ней ни смеялись, как ни стыдил брат Иван. Шляпы она украшала тряпичными цветами и атласными бантами. Шляпы у неё были с полями и без полей – колпачками. Зимой Люба на шляпу надевала лохматый козий платок.

Боялись, что замёрзнет Ящерка после рюмочки в избушке «у Христа», дядя Толя сразу пригрозил: «Только не зимой! Зимой могилу копать не буду, я вам не дурной», потому отрядили следить за Ящеркой школьницу Светку, та забегала к Ящерке проверить, топит ли, и скоро подружилась с нею. Ящерка обещала нашить Светке разных нарядов, рисовала ей их в тетрадке, а Светка потом раскрашивала цветными карандашами. Так изрисовали они четыре тетрадки: на выпускной, на танцы в Дом офицеров, на свадьбу, в Сочи, в Москву на Красную площадь, в цирк, на парад — на каждый случай, какой только смогли вообразить. Это было Светкино богатство.

Светка как за священнодействием наблюдала за раскроем. Ткань Любка раскраивала на деревянном щите, сбитом братом Сашей. Щит лежал на полу, Люба ползала по нему, поднимая голову, шевеля губами в расчётах, и точно была чрезвычайно похожа на ящерицу в домашнем своём фетровом колпачке. Ножницы у неё были большие, тяжёлые как клешни. И как только маленькая Ящеркина ручка могла ими управлять!

К Любке то и дело приезжали невесты, пришлось даже трюмо ей разыскать, чтоб невестам было куда смотреться. Трюмо было потрескавшееся, мутное, невесты ругались, что не видно им своей красоты. Любка тёрла перед ними зеркало, угождая – невесты выпячивали грудь, поворачивались боками. Деревенская девка цветёт раз в жизни ¬– на свадьбе. Вся красота, что может быть добыта из неё, извлекается в этот триумфальный момент. И Любка была главным добытчиком этой красоты.

Если свадьба была в деревне, звали и Любку, чтоб не платить. Ящерка ходила с радостью, сладко закрывала глазки от сытости и выпивки, тянула морщинистую шейку, когда пели её песню. Была такая песня. Пели её мужскими и женскими голосами раздельно.

Заводила песню дяди Сашина жена Валя голосом высоким и резким, как у пилы, отточенной в пилении мужа.

«А когда помрёшь ты, милый мой дедочек, а когда помрёшь ты, сизый голубочек? – во субботу бабка, во субботу, Любка, во субботу, ты моя сизая голубка. А как буду жить я, милый мой дедочек, а как буду жить я, сизый голубочек? – спекулируй бабка, спекулируй, Любка, спекулируй ты моя, сизая голубка».

Не было у Любки её сизого голубочка, но песня была душевная и именная. Ведь все смотрели на Любку-Ящерку, на Любку-Сбоку бантик и хлопали в ладоши.

«Чем же спекулировать, милый мой дедочек, чем же спекулировать, сизый голубочек? – самогоном, бабка, самогоном, Любка, самогоном ты моя, сизая голубка»…

Тут следовало опрокинуть рюмочку, что Ящерка и делала по ходу песни. Брат Иван хвалил, что Любка умеет «хлопнуть» по-фронтовому, в деревне бабы так не умеют. А Любку научил её мужик, вместе они и хлопали, видать. «А меня посадят, милый мой дедочек, а меня посадят, сизый голубочек! – защищайся, бабка, защищайся, Любка, защищайся ты моя, сизая голубка».

Глядя на Любку, невозможно было представить, чем бы она могла защищаться от превратностей жизни – маленькая, сморщенная, трясущаяся Ящерка с висящими веками – осталась одна зрячая щель прицела – гнать строчку на «Зингере».

Но песня предлагала радикальное средство спасения: «Ледорубом, бабка, ледорубом, Любка, ледорубом ты моя, сизая голубка».

Откуда взялся ледоруб в этой таёжной деревне, остаётся только гадать. Троцкого убили ледорубом. Может, слава такая пошла и дошла сюда, в глухой угол. Пьяненькую Ящерку из жалости оставляли на свадьбах ночевать, в избушке её тогда топила Светка, ждала, пока воздух чуток нагреется, а потом упражнялась на «Зингере», как юная пианистка на рояле учителя, пока тот не видит. «Зингер» ходил надёжно, важно – завораживал и сам направлял светкину строчку.

Свадьба тянулась три дня. Начинали в пятницу, заканчивали в воскресенье. В пятницу было самое интересное – выкуп невесты. У дома счастливицы собиралась толпа. На воротах висели плакаты, воздушные шары, цепного пса уводили в сарай на трёхдневную отсидку, где он вспоминал все свои грехи (иначе, за что бы его так наказали? «Куры!» – догадывался пёс).

Вот подъезжал жених с друзьями. Машина его была повязана лентами, бантами и шарами, на капоте, растопырив ноги кверху как на гинекологическом осмотре, торчала кукла в фате. Жениха было видно по новому костюму с белым цветком в петлице.

Костюм ещё не гнулся на женихе, отливал металлом как рыцарские латы. Жениха сопровождал дружка – смазливый паренёк с талантом конферансье в уже притёртом костюме. Такого дружку ангажировали на каждую свадьбу, он был мечтой девиц, а, выпив, и для невест представлял реальную угрозу.

Обычно лет за пять дружка начинал спиваться (в более опасном положении был только гармонист) и срочно был вынужден жениться на хозяйственной разведёнке, которая брала артиста в ежовые рукавицы.

Жених с дружкой попадали в засаду в лице невестиных сестриц и кузин, которых делали неузнаваемыми мелкие кудри и расписной макияж. Шоу начиналось! Чего только ни требовали коварные от жениха с дружкой: пожирать несъедобную кашу, якобы кулинарный шедевр невесты, пеленать кукол, петь колыбельные, вспоминать дни рождения тёщи и тестя. Жених обычно мычал и терпел. Опытный дружка выкручивался вместо него. За этим и звали! Толпа напирала – всем хотелось видеть бесплатный театр. Наконец выпускали невесту. Это был фальстарт.

Первая невеста была ненастоящая, смехотворная. Часто в неё наряжался мужик, если находился подходящий для старого свадебного платья. А уж если мужик был усатый, лучшего желать не приходилось. Фальшивая невеста умоляла взять её, напоминала о клятвах, пищала басом, соблазняла волосатыми ногами и даже признавалась в беременности.

Потом выходила она – настоящая молодожёнка. Тут все должны были ахнуть, все и ахали. Любка не позволяла экономить на платьях. И если говорила, что из такой ткани шить не будет, то и не шила, требовала купить другую, кружев требовала, тюля, белых пуговиц перламутровых, мулине. С ней не спорили, покупали. И вот выходила невеста в чем-то невиданном, с подолом (так называли шлейф), с блестками и жемчугами, с оборками и сборками, и цветами, и шнурами, и кистями. Гром и молния красоты поражали на месте. И, шурша подолом, невеста шла к машине с куклой, казалось, упавшей в обморок от восторга. Робко плёлся за нею жених, а дружка разводил руками. Дескать, убила.

И Любка озиралась по сторонам, наслаждаясь эффектом. Из загса молодые приезжали женатыми, свадьба пускалась в разгул, пляс, песни. Молодой муж, скинув чужеродный пиджак, колол у тёщи самые коварные, корявые чурки, показывая свою настоящую силу и ловкость. Не удержавшись, в азарте хватались за топоры и гости. Дружка лапал свидетельницу по праву коллеги, а разгоряченные поварихи носили и носили горячее, жирное, пряное, упревшее. На другой день молодые продавали блины, а на третий был «посошок» – последняя рюмка самогонки для гостей.

И для Любки праздник заканчивался.

Ящерка очень боялась медведей. На Сахалине они хозяйничали, и офицеры стреляли их десятками. Любка говорила, что её муж убил целых двенадцать штук, а на тринадцатого не замахнулся – несчастливое число. Тринадцатые медведи многих помяли. Эту Любкину слабость тоже знали. Подростки ради смеха ходили рычать под Любкины окна, стучали в забор. И она верила, тряслась от страха. Всем потом рассказывала, как приходил медведь, едва не выломал дверь.

«Замуж звал?!» – каждый раз смеялся до слёз дед Иван. Надо сказать, в деревне Любке подыскивали и подыскали жениха-вдовца деда Костю. Но Любка надела на смотрины такую шляпу, с такими полями и бантами, что дед Костя беспомощно развел руками – как хотите, но тут я пас.

Вечером Любка не высовывала носу из избушки, даже за дровами – так боялась медведей. Ведь ни сизого голубочка, ни ледоруба для обороны у Ящерки не было. Невестам, приходившим на примерку по вечерам, она рекомендовала бежать обратно во весь дух, и всё переживала, что какую-нибудь нерасторопную зазеваху задерёт медведь, и заказ пропадёт даром, а там столько вышивки, бус, и шнуровка корсетная.

— Так я ответила на ваш вопрос, откуда взялась идея назвать марку «Ящерка»? — закончила рассказ Светлана Краевская, молодой модельер, у которой я брала интервью по случаю её успеха в показе.

— А Люба ещё жива?

— Нет, конечно, — перебила Краевская, — Любовь Александровна умерла от воспаления лёгких во вторую зиму в деревне. Тётка Валя – жена деда Саши, заявила, что у Ящерки в шубе живёт моль – особенная сахалинская моль, что прожирает дыры сразу с кулак (у тёти Вали моль проела платок), и все наши стали требовать, чтоб она оставляла шубу в сенцах. Боялись, что моль поест их выходные костюмы и шерстяные платья. «Одёжу» у нас сильно берегут, шкуру так не берегут, как пальто. А потом она надевала промёрзшую шубу и шла в промёрзшую избушку. Любовь Александровна умерла от холода. Когда она закашляла и затемпературила, начала шить костюм в гроб. Шикарный. В точности такой, — Краевская показала фотографию из её коллекции.

– Я же из той тетрадки списываю-краду, – ухмыльнулась. – Пуговицы к костюму уже я пришивала. А на голову она отложила шляпку-колпачок с бантиком. Успела приготовиться. Умерла она в больнице, в тепле. В морге её и обрядили, но наши подняли шум, что люди скажут, «Чёрт-те что и сбоку бантик», что с бантиком старух не хоронят, что это смех один, притащили платок – белый-старушечий платок, чтобы «всё как положено».

Ольга только заступалась, просила оставить тётю Любу в шляпе, как она привыкла. Но дед Иван сказал: «Всё равно там никто не увидит, зато здесь смеяться не будут, давайте побыстрее». А Ольга была беременная, остерегалась нервничать.

Наши сильно ругались – умерла Ящерка зимой, дяде Толе пришлось копать. Зато похороны были весёлые, и «Любку» несколько раз пели, ведь она её любила. А я всё плакала, плакала. Всё из-за этого паршивого платка. А мне: «Не реви, Светка, она тебе «Зингер» завещала и эту, как её, бля? – фурнитуру!».

Это они уже потом переругались все. Из-за избушки.

Год назад я решила выкупить все её свадебные платья, сделать у себя в ателье музей в её честь. Прикинула, платьев она нашила чуть больше десятка. Дала объявление в их «районку»: «Куплю свадебные платья, пошитые Татевян Любовью Александровной (Любкой-Ящеркой из Подъёмной). Дорого».

Никто не продал! Никто!

поддержать рублём «НГ-Регион»
Хотите получать уведомления о свежих новостях?ДаНет